5 марта наняли возчиков до Урги, двух хозяев. Один из них, алашанец, должен был доставить нас в монастырь Эхин-цзак, находившийся на южном краю хошуна халхаского туше-гуна, а оттуда взялся везти до Урги гэской этого монастыря Ловсан-дорчжи, который случился здесь, приехав для закупки риса, проса и муки для нужд монастыря.
6 марта выехали из ямыня и 21-го числа прибыли в монастырь Эхин-цзак, который был построен в 12-м году правления Дао-гуана 247 тайчжиями. Главная кумирня была утверждена императором, который пожаловал ей наименование «Бухуни бутугэкчи сумэ», т. е. «храм, исполняющий все». Управляет монастырем «да-лама», который утверждается пекинским правительством.
25 марта я решил воспользоваться открытым листом Чойдака, заменив его товарища, которому я предоставил верблюда, предназначенного для меня. Чойдак и его товарищ охотно согласились, и мы, потребовав три казенные подводы, поехали вперед. В тот же день мы прибыли в монастырь Сангийн-далай, который основан в 17-м году правления Кан-си. На другой день началась неприятная езда на общественных подводах. Дело в том, что в этих местах нет станций, а приходится ездить от одного домохозяина до другого. Каждый, для выгадывания расстояния, везет к ближайшему, хотя бы он был в стороне от прямого пути. Эти неприятные ежеминутные перемены подвод окончились по достижении нами 30 марта первой станции Балтастай. Теперь станции отстоят друг от друга верст на 20–25.
31 марта прибыли к ямыню туше-гуна, находящемуся вблизи горы Дэлгэр-хангай.
Отправившись далее в тот же день, мы пересекли большой Калгано-Улясутайский тракт, находящийся на содержании так называемых харчинских станций.
Наконец, 4 апреля, поздним вечером, Чойдак и я прибыли в Ургу и остановились у одного знакомого Чойдака, так как, за поздним временем, я счел неудобным являться в консульство.
5 апреля я явился в консульство, где со стороны русского генерального консула Я. П. Шишмарева и секретаря консульства В. В. Долбежева встретил отечески радушный прием. Багаж же мой прибыл 14 апреля, и я тотчас принялся приводить его в порядок для отправки в Петербург при содействии консульства. Книги все были уложены в 10 ящиков, которые и были сданы на почту.
27 апреля я выехал на монгольских почтовых на родину и 2 мая переступил в Кяхте границу отечества.
<p>ПРИЛОЖЕНИЯ</p><p>О Центральном Тибете</p>(доклад, прочитанный 7 мая 1903 г. на общем собрании Императорского Российского Географического общества)
Представляя отчет о моем путешествии в Тибет, предпринятом в 1899 г. на средства Императорского Русского Географического общества, я в сегодняшнем моем докладе пройду молчанием весь мой путь по Монголии, Китаю и Амдо и начну сообщение с границы конечной цели моего путешествия, т. е. Центрального Тибета.
19 июля 1900 г. караван богомольцев, в числе коих ехал я, после 22-дневного пути по безлюдному Северо-Тибетскому плоскогорью остановился лагерем на речке Сан-чу, у северной подошвы Бумзайского перевала[97]. Караван этот сформировался в амдоском монастыре Гумбум и вышел оттуда 24 апреля. Состоял он приблизительно из 70 человек, почти исключительно амдоских и монгольских лам, помещавшихся в 17 походных палатках. Подводы с людьми и вьюки везли 200 лошаков и лошадей, приобретенных в Амдо.
Местность этой нашей остановки была замечательна тем, что тут мы встретили жителей Центрального Тибета. Здесь при самой дороге была расположена большая черная палатка (банаг), в которой жили солдаты из местных жителей как передовой пост для дозора за появлением иностранцев. В отчетном году они получили специальный приказ следить за русской экспедицией П. К. Козлова[98], о которой было донесено в Лхасу из кукунорского Донкора[99] с нарочными еще в апреле.
Постовые солдаты тотчас же пришли в наш лагерь и, увидев, что это обычный караван богомольцев, принялись уже каждый за свои частные дела, заключавшиеся в мелких торговых сделках посредством натуральной мены, а главным образом в зорком высматривании того, что плохо лежит.
Через четыре небольших перехода отсюда мы прибыли к так называемому Накчу-гонба[100], т. е. к Накчукскому монастырю, резиденции двух правителей здешних кочевников, назначенных от центрального управления Тибета – дэвашуна. Один из них духовного звания и именуется ханбо, а другой светского и зовется нансал.
