(139) Заседание состоялось 11 мая 1919 г. Доклад назывался «О поэтическом языке произведений Хлебникова». На заседании присутствовали члены Московского лингвистического кружка П. Г. Богатырёв, О. М. Брик, А. А. Буслаев, Ф. М. Вермель, Г. О. Винокур, В. И. Нейштадт, О. Б. Румер, П. П. Свешников и специально приглашённые гости – Л. Ю. Брик и В. А. Буслаев. В черновых набросках к воспоминаниям о Маяковском Нейштадт вспоминает: «На докл. Якобсона о Хлебникове (и. V. 1919) Маяк, был, 9. V. должен был уехать в Петроград, но отложил поездку, п. что он очень интересовался этим докладом, расспрашивал о нём» (цит. по: Шапир, 1991, где опубликован протокол заседания). В конце ноября – начале декабря того же года Якобсон выступил с этим докладом в петроградском Доме литераторов, а через год – на заседании ОПОЯЗа в Петрограде (Якобсон, 1987, 411).
(140) Стихи из поэмы «Сёстры-молнии» (2-ой парус, «Страстная площадь»):
Из улицы ульяПули как пчёлы.Шатаются стулья,Бледнеет весёлый.По улицам длинным, как пули полёт,Опять пулемёт, косит, метётПулями лиственный веник,ГнетётПастухов денег.Эти же стихи приводятся Якобсоном в Новейшей русской поэзии как «пример сложной композиции аналогий»: «Здесь в первых двух стихах устанавливается звукообразная параллель (улица-улей, пули-пчёлы), причём субъект первого сопоставления с субъектом второго, а также объект первого с объектом второго связаны по смежности. В пятом стихе между субъектами первого и второго стихов устанавливается звукообразная параллель (по улице – пули полёт)» (Якобсон, 1921,41; NB разночтение в пятом стихе: у Якобсона «по улице», в СП – «по улицам»). Эти стихи из «Сестёр-молний» так увлекали Якобсона, что он их перевёл на чешский язык; см. П, 4. В СП (3, 380) указано, что первые две части поэмы были «переданы в начале 1919 г. Р. Якобсону».
(141) Издательство ИМО, которое должно было выпустить «Всё сочинённое Виктором Хлебниковым», финансировалось Наркомпросом.
(142) В некрологе о Хлебникове, напечатанном в журн. Красная новь(1922: 4). Некролог кончается словами: «После смерти Хлебникова появились в разных журналах и газетах статьи о Хлебникове, полные сочувствия. С отвращением прочитал. Когда, наконец, кончится комедия посмертных лечений?! Где были пишущие, когда живой Хлебников, оплёванный критикой, живым ходил по России? Я знаю живых, может быть, не равных Хлебникову, но ждущих равный конец. Бросьте, наконец, благоговение столетних юбилеев, почитания посмертными изданиями! Живым статьи! Хлеб живым! Бумагу живым!» (ПСС, 12, 28).
(143) В последние месяцы жизни Хлебников жил у художника Петра Митурича (1887–1956), который поссорил больного поэта с его старыми друзьями. Хлебников умер 28 июня 1922 г. в селе Санталово. В августе Митурич написал Маяковскому письмо, в котором обвинял его в присвоении рукописей Хлебникова. (Письмо стало гласным после того, как ничевоки напечатали его в приложении к сб. Собачий ящик, М., 1922; оно было перепечатано как предисловие к брошюре Альвэка Нахлебники Хлебникова, М., 1927.) В октябре 1922 г. Г. О. Винокур и Якобсон удостоверяли в записной книжке Маяковского невиновность поэта. Привожу свидетельство Якобсона: «Настоящим удостоверяю, что В. В. Маяковский поручил мне редактирование Собрания сочинений Хлебникова весной 1919 года и передал мне для этого ряд рукописей Хлебникова. Ввиду того, что издание не состоялось, приготовленный к печати материал вместе с другими материалами „ИМО“ (Искусство молодых) хранились у меня и перед моим отъездом за границу весной 1920 года были мною сполна переданы на хранение в архив Московского лингвистического кружка секретарю кружка Г. О. Винокуру, о чём мною было тогда же доведено до сведения О. М. Брика. Рукописи заперты в архиве Кружка и остаются неприкосновенными там и по сей день. Рукописи из кружка никому не выдавались. Р. Якобсон. 28 октября 1922 г.» (Катанян, 1985, 550, где приводятся и другие подробности этого «дела»). Сам Маяковский думал, что Якобсон увёз с собой рукописи в Прагу, о чём он пишет в некрологе о Хлебникове (ПСС, 12, 27).
(144) Д. Бурлюк в 1913 г. несколько раз выступал с докладом «Пушкин и Хлебников», напр., 3 ноября в Тенишевском училище в Петербурге и и ноября в Политехническом музее в Москве. См. газетный отчёт о первом вечере: «[Пушкин] для нас устарел, и нам достаточно знакомиться с ним в отроческом возрасте. Настоящая глубина у Пушкина разве только в „Египетских ночах“, всё же остальное – мель. Мы, – подводит лектор итоги под громкий смех аудитории, – находимся у Пушкина под прямым углом. Совсем не то Хлебников. Это мощный, необычный, колоссальный, гениальный поэт, и этого не чувствуют только те, кто не способен оценить вазу, вне мысли, что налито в неё» (Речь, 1913, 4.11).
