— Ты все науки, сказывают, прошел. Объясни: почему нынче мало громов было? Я считаю, все отняли на электричество. Вон Курганово, даже в селе электричество. И на скотном дворе у них электричество. На одном столбе в деревне так даже всем видно горит. А говорят — в город заехать, так все огни, огни, как брусники. Считаю, по случаю этого совсем не будет громов. Весь гром забрали в Москву, в другие города, а деревня оставайся без грому…
Устинья замолкает, склоняется к подруге, и обе они насмешливо посматривают на Шмотякова.
Шмотяков, сначала слушавший все это с любопытством, прячет улыбку, одна его бровь вздрагивает, около рта ложатся складочки. Он видит, что Устинья испытывает его, и произносит несколько раздраженно:
— Ты вон у Александры спроси, она грамотная.
— К тебе пришли, ты и отвечай, — не унимается Устинья. — Вон у тебя руки-то какие чистые, все на книгах сидишь.
В это время к ним подходит Манос. Стоя на берегу, он слышал их.
— Разве можно так разговаривать с Андреем Петровичем! — сурово говорит он. — Играет в вас бесово-то ребро!
Женщины, хихикая, отходят.
Манос поправляет на костре дрова, подбирает с земли кепку Шмотякова, пробует надеть ее на свою голову, потом вертит в руке и садится к костру.
Шмотяков рассеян. Он посматривает то на озеро, то на костер.
«Зажало, — наблюдая за ним издали, думает Онисим. — За Мурышиху голыми руками не берись».
И улыбается.
Гришка, притаившийся в кустах, тоже ликует.
Манос вешает кепку Шмотякова на сучок и говорит:
— Для ваших научных трудов я сорганизовал общество.
— Какое? — удивляется Шмотяков.
— Пионеры и комсомольцы, как только настанет выходной, так в ваше распоряжение всем табуном, из трех школ.
Шмотяков со страхом смотрит на Маноса.
— Ну знаешь, это все равно как пустынник и медведь. Пойми, что я вовсе не хочу беспокоить людей!
Манос снисходительно улыбается.
— Ничего, ничего, в выходной им делать нечего. Вон посмотришь — в деревне собак гоняют.
И, гордый сознанием сделанного важного дела, Манос отходит.
Через минуту на полянке слышится его бодрый голос:
— Боевая команда, спать!
Снова наступает душная багровая ночь. Уставшие люди спят на траве перед избушкой. Онисиму не спится. Он лежит на нарах и смотрит в дверь. У Шмотякова горит костер. Отсветы его играют в озере. На противоположном отлогом берегу мечутся черные тени. Опять это незримое движение за каждой елкой. Около двери на траве ворочается Гришка.
— А ты спи, — говорит Онисим. — Кто тебя кусает? Смотри, один нос остался.
Гришка молчит, поглядывая в небо.
— Из болота-то не выпустили?
— Нет. Все обрыли.
— Смотри, парень, как бы сегодня за ночь не ударило к Гординой избе…
— Да ведь там у нас сторожа остались.
— Ну что там, три человека…
Онисим начинает рассказывать, как горело в том году, когда утонул Степан Марихин.
Гришка лежит молча.
Они не спят всю ночь. На заре Гришка немного забывается. Руки его раскинуты, рот открыт.
Онисим поднимается и идет за водой. Немного свежо. Девчата под соснами жмутся друг к другу. Просыпаются бабы и идут к озеру.
Шмотяков подкладывает в костер дрова.
— Не спишь? — участливо спрашивает у него Устинья. — Тоже забота. Еще совсем молодой. Вон у тебя на лице-то ни одной морщинки. Только бороду напрасно носишь. Без бороды-то приятнее. Дома-то отец, мать?
— Есть.
— Вот отсюда приедешь, повидаешь. Да ведь и самому охота. Говорят, птица — и та на свою родину летит. У меня была утка. Летать умела. Один раз пристала к перелету и скрылась. На другой год утки прилетели, и она с ними. На реку в стаде села. Кто-то спугнул — стадо в лёт, а она вышла на берег и ковыляет к дому. Говорят: «Смотрите, смотрите, вон наша утка идет».
Все молчат.
— А чего ты у нас в лесу-то делаешь? — снова спрашивает Устинья.
— Вот езжу по рекам, исследую жизнь…
— Не под раз попал, — говорит Устинья, обводя вокруг себя рукой. — Задохнешься. Скотина, и та мучится. А убытков сколько!
Просыпается Манос. Женщины видят, как он встает, высокий, лохматый, брови строго сдвинуты и расходятся.
«Так-так, — думает Онисим, посматривая на шалаш, — нечего вам около него вертеться».
Утро не приносило свежести. Земля, казалось, сама источала дым и духоту. Травы под ногой шелестели, как мертвые.
С болота прибежал один из сторожей и сообщил, что огонь в южной части болота пробрался через окоп. С минуту на минуту можно было ожидать, что загорится лес.
Манос отдал распоряжение немедленно собираться. Он даже Гришке велел идти на пожар.
Вечером Манос появился у шалаша Шмотякова, еле держась на ногах от усталости.
— Ну и работка была сегодня, — сказал он. — Кое-кому сделал двадцать шесть замечаний!
Шмотяков сочувственно кивнул головой:
— Ты даже похудел за день!
Манос поправил на костре дрова, снял с сучка березы кожаную тужурку Шмотякова и стал ее рассматривать.
Шмотяков с неудовольствием наблюдал за ним.
— Вы что, сочиняете фразы? — спросил Манос, увидав у него на коленях раскрытую тетрадь.
— Да тут свои дела…
Манос бросил тужурку на землю и сел на нее.
Шмотяков вытянулся на месте, но ничего не сказал.
