В очереди за водкой стояли плотники ремстройконторы, работяги из промартели, всего человек десять. Ленька Каляев, застенчивый пьяница, раза два в год сидевший по нескольку суток в камере, увидев Лукина, приветливо заулыбался.
— Я немножко, Василий Капитонович, — сказал он. — С получки.
— У тебя каждый день получка, — сказал Василий Капитонович. — Завтра Ритка прибежит жаловаться.
— Не-е, — заверил Ленька. — Я ей деньги снес. А это — халтура, погреб копал одному человеку.
Когда подошла очередь, Василий Капитонович протянул сыну три рубля, тот отдал их продавщице и взял бутылку «Московской», а на остальные — сигареты.
За ужином все шло гладко, покуда Варя не сказала:
— Мы хотели, мама, попросить вас взять Иришку. Я на курсы поступила.
Елена Ивановна испуганно посмотрела на мужа и спросила загустевшим голосом:
— На какие курсы?
— На парикмахерские. Дамских мастеров в городе совершенно не хватает.
Василий Капитонович смотрел в потолок.
— Три месяца обучения, — сказала Варя, — Очень серьезная программа: укладка, окраска, завивка. Отличников даже посылают на практику в косметический кабинет…
— Значит, теперь будете оба с образованием? — спросил Василий Капитонович.
Он налил себе полную стопку и выпил один.
— А деньги, — сказала Варя, — мы двадцатого будем привозить. Главное, конечно, попасть после курсов в хорошую точку. Куда-нибудь в центр города, например возле ДЛТ или Пассажа.
— Сунуть придется? — равнодушно спросил Василий Капитонович.
— Ну, почему непременно «сунуть»? — сказала Варя. — Можно позвать человека в гости, красиво принять… Вот только надо расплатиться за шифоньер. Когда у нас последний взнос, Толик?
— Не помню, — сказал Анатолий; раздраженно, сбоку, он взглянул на отца.
— Ты никогда ничего не помнишь, — сказала Варя. — В конце концов, я тоже человек. Ничего, кроме пеленок, не вижу…
Она заплакала, выскочила из-за стола и побежала в другую комнату.
Анатолий поднялся вслед за ней.
— Иришку мы возьмем, — торопливо сказала Елена Ивановна. — А ты чего молчишь? — спросила она Василия Капитоновича.
— Надо взять, — сказал он, наливая себе еще стопку. — Парикмахерское дело серьезное. Теперь стричься будем по блату.
— Можешь не иронизировать, — сказал Анатолий и вышел из комнаты.
Елена Ивановна принялась убирать со стола.
— И на самом-то деле трудно им, — сказала она. — В городе, Вася, жизнь дорогая. Мы с тобой никуда не ходим, а они люди молодые. В кино сходить и то рубль на двоих, а еще захочется в буфете лимонада выпить. Одеться надо, обуться. Смотри, как Толик оборвался…
— А ты б взяла мой костюм, отдала. По поселку можно в трусах бегать.
— Все злишься, — сказала Елена Ивановна. — Пил бы меньше.
— А это мое дело. Я на свои пью.
— Виновата я, что ли, раз у них такое положение — ребенка не с кем оставить.
— А чего ж, — сказал Василий Капитонович, — пошла бы к Варьке в домработницы.
Он встал, притворно потянулся и зевнул.
— Вася, — жалобно сказала Елена Ивановна, — гуляет она, по-моему. Кольцо видел у нее новое на руке?
— Не приметил, — соврал Василий Капитонович.
— Когда вы ходили в магазин, я спросила, откуда кольцо, она говорит — подруга подарила. Где ж это бывают такие подруги? И сумочка у нее новая… Поговорил бы ты с Толиком.
— Пусть сами разбираются.
— Отец все-таки.
— А он меня не спрашивал, когда женился.
Надев плащ, Василий Капитонович пошел к дверям.
— Вася, — еще раз жалобно обратилась к нему жена. Он остановился вполоборота к ней и вскинул глаза к потолку. — Думаешь, я не понимаю, с чего ты стал вино пить? Через Варьку и пьешь…
— Ладно, — сказал Василий Капитонович. — Будет. Поговорили.
— Ну и кому ты этим доказываешь? — спросила Елена Ивановна. — Выведут на пенсию прежде времени. А нам еще Витю подымать надо… Вася, не ходи в чайную. — Она дотронулась до его локтя. — Слышишь, Вася…
Он ничего не ответил и вышел.
На улице было темно. Светились окна Дома культуры, оттуда доносилась музыка — там заканчивались танцы.
В этом поселке Василий Капитонович работал десять лет. Он уже давно понял, что здесь ему дослуживать свою службу до конца. Вся жизнь его прошла вокруг города, то в одном сельсовете, то в другом, он никогда не жаловался на свою судьбу. В городе ему бывало неуютно, он чувствовал себя там ничтожным человеком, от которого ничего не зависит. Да и не понимал он городских людей, их интересы были далеки ему.
Последние годы ему приходилось сильно напрягаться, чтобы поспеть за тем, что происходит вокруг. Многого он не мог постичь, и это его изумляло, а порой раздражало. Вся его прошлая жизнь представлялась ему сейчас стройной и последовательной; люди, с которыми доводилось когда-то встречаться и работать, казалось, были чище и лучше, и даже пороки их выглядели интересней.
У него было слишком мало слов, чтобы выразить свои сложные чувства и мысли, поэтому нетерпеливым собеседникам чудилось, что он ограниченный, грубый и темный человек. Начальство уже давно поставило на нем крест и даже немного стеснялось его — он это видел и не испытывал зависти к молодым работникам.
