Возвращение Карла II, в принципе совпавшее по времени с началом самостоятельного правления Людовика XIV, было ознаменовано шумными празднествами, откровенно бросавшими вызов пуританским порядкам, да и вся эпоха Реставрации в Англии была густо насыщена актами дерзкого ниспровержения основ пуританской морали, тем более, что антипуританам была обеспечена самая широкая поддержка со стороны и королевской власти, и парламента, и общественного мнения соседней Франции, которое, как известно, формировалось исключительно под влиянием «короля-солнце».
Карл во многом ориентировался на Людовика, как, впрочем, большинство европейских монархов той эпохи. Их роднила неуемная любвеобильность, в которой английский суверен мог бы успешно посоревноваться с французским.
Карл овладевал женщинами с азартом коллекционера, но, удовлетворив свое сексуальное любопытство, сразу же утрачивал всякий интерес к очередному приобретению и возвращал его законному супругу (он предпочитал замужних).
Этот король, как, впрочем, и его собрат Людовик XIV, был, конечно, великим развратником, но развратником откровенным, без двойной морали, и кто знает, не лучшая ли это была кандидатура на роль разрушителя липкой паутины пуританства в стране, так долго страдавшей в тенетах этой идеологии?
Кромвель ведь доходил до того, что, уничтожая ирландские города, разумеется, вместе с их населением, ссылался на Божью волю… Клин надо было вышибать клином, и прежде всего при этом следовало любыми способами взорвать изнутри, разрушить основы идеологии узурпатора, наглядно показать, кому и зачем она выгодна…
Но, как известно, всякое ниспровержение, даже совершаемое с самыми благими намерениями, неизменно закусывает удила и заходит слишком далеко в своем ослепленном азарте.
Когда в Лондоне того времени под радостные крики толпы сжигали чучела римских пап и кардиналов, эти чучела предварительно начиняли живыми кошками — для создания звукового оформления такого вот действа…
Король Карл II в те времена оказывал покровительство известному драматургу сэру Чарлзу Седли. Правда, королевские симпатии основывались не на оценке таланта литератора, а на его феноменальной распущенности, которую он еще и выставлял на всеобщее обозрение.
Например, в июле 1663 года Седли крепко выпил со своими приятелями в таверне «Петух», расположенной на Боу-стрит. Достигнув той степени опьянения, которая характеризуется выражением «море по колено», почтенные джентльмены разделись догола и среди бела дня вышли на балкон таверны.
Разумеется, под балконом немедленно собралась толпа зевак, сэр Седли начал обзывать их самыми последними словами, а в довершение ко всему заявил, что он обладает, как было отмечено в судебном протоколе, возбуждающим «порошком, который заставит их жен, равно как и всех прочих женщин Лондона, бегать за ним». Оскорбленные в своих лучших чувствах зеваки попытались было вломиться в таверну, но, найдя ее дверь запертой, ограничились только швырянием камней по балконам и окнам этого достойного заведения. Седли был оштрафован за непристойное поведение, которое привело в восторг короля.
Еще один громкий скандал был связан с архиепископом Кентерберийским Гилбертом Шелдоном, у которого Седли увел девку. Архиепископ метал громы и молнии, к вящему удовольствию Карла II, горячо приветствовавшего любое антиклерикальное выступление, даже самого скандального свойства. Во дворце король требовал неукоснительного соблюдения правил внешней благопристойности, явно подражая в этом Людовику XIV, однако в своих многочисленных резиденциях устраивал массовые оргии, которые мог бы по достоинству оценить Калигула.
Например, один из хронистов Карла II оставил потомкам такую запись о пребывании короля в Арлингтонском поместье: «…B доме полно лордов, дам и кавалеров. Обстановка поражает роскошью и великолепием. В доме ночует госпожа Шлюха. Весь день она ходит в неглиже, и с этой юной распутницей развлекаются все подряд…»
— А через девять месяцев госпожа Шлюха, настоящее имя которой — Луиза Пенсо де Керуай, — закончила свой рассказ Ортанс, — родила ребенка, по общему мнению, от Карла.
Кукольная блондинка захлопала в ладоши, а синеглазая Катрин не без сарказма заметила:
— Что ж, обществу виднее…
— Однако его приговоры не следует a priori принимать всерьез, — проговорила Анжелика. — Оно ведь так любит пошутить…
— И зачастую весьма жестоко, — добавила Ортанс. — Впрочем, вам, Анжелика, это известно, наверное, гораздо лучше, чем любой из нас…
А я подумал о том, что общественное мнение зачастую формируется отнюдь не обществом, а теми, кто имеет возможности навязать ему свою волю, не считаясь ни с его традициями, ни со стереотипами массового мышления.