Уступки, постепенно получаемые Германией в этом направлении, вызвали мощный рост пангерманизма. В настоящее время, по мнению официального органа «Фелькишер беобахтер», «…Германия является жизненным центром и страной, которая руководит Европой. Англия, Франция, Польша, Малая Антанта — это второстепенные страны». Так же, как и в 1914 г. или даже еще более открыто, в Германии постоянно провозглашается необходимость радикальных изменений карты Европы. Говорят при этом о необходимости заменить Версальский мир германским миром. Каким был бы этот мир, показывают, как говорит ген. Гарибальди, договоры, заключенные Германией в Бресте и Бухаресте:
«Захват Италии до Генуи; малая и слабая Бельгия, превращенная в германский путь к Северному морю; Голландия, Швейцария, Скандинавские государства, Польша — в полной зависимости от Берлина; Англия, лишенная колоний, и Франция без своих богатых горно-промышленных районов; Балканы и Турция, подчиненные Германии, чтобы можно было следить за их деятельностью в Азии»[11].
Программа, приведенная генералом Гарибальди, который считает германское поражение в октябре и ноябре 1918 г. «спасением всего континента», правильно отражает разрушительные намерения Третьей империи, хотя и не исчерпывает их целиком.
Самый факт наличия подобного рода планов у столь мощного государства, как Германия, должен неизбежно привести основы сожительства наций к одному знаменателю, которым является физическая сила.
В согласии с многочисленными декларациями руководителей Италии политика этого государства заключается в энергичном стремлении к пересмотру территориального размежевания, установленного Версальским договором. Эта политика основана на убеждении, что Версальский договор не признал той роли, которую итальянская нация играет, или чувствует себя призванной сыграть на земном шатре.
Не вдаваясь здесь в подробности политики территориальной экспансии, характерной для итальянского фашизма, мы ограничимся лишь тем, что приведем взгляды на вопрос войны и мира, официально изложенные Муссолини:
«Фашизм, — пишет итальянский диктатор, — поскольку дело принципиально касается будущего и развития человечества, если не принимать во внимание взглядов на текущую политику, не верит в возможность и полезность вечного мира. Он не признает пацифизма, который является бегством от борьбы и боязнью жертвы. Только война ведет к наибольшему напряжению человеческой энергии и придает благородные черты нациям, которые имеют мужество ее начать. Все другие испытания имеют второстепенный характер и никогда не оставляют человека с глазу на глаз с самим собой, создавая альтернативу жинки и смерти»[12].
Эти слова имеют тем большее значение, что о значении силы почти в таком же реалистическом духе, но проникнутом своеобразной расовой мистикой, говорит Гитлер:
«Никто не может сомневаться, — таков его тезис, — что с этого времени мир будет подвергаться самым жесточайшим боям, предпринятым в интересах сохранения цивилизации. В конечном итоге инстинкт самосохранения всегда побеждает. Под его влиянием то, что называется гуманностью, тает, как снег под мартовским солнцем. Впрочем, гуманность представляет собой смесь глупости, трусости и преувеличенных претензий. Человеческий род достиг своего величия в непрерывной борьбе; вечный мир привел бы его к гибели»[13].
Нельзя сомневаться в том, что, подобного рода заявления призывают к прямому применению силы…
