Археолог и историк Глеб Лебедев, один из идейных вдохновителей петербургского карнавала, разработал теорию петербургского топохрона — слово, обратное бахтинскому хронотопу[419]. Топохрон фокусируется не исключительно на реальной истории или существующих традициях, а скорее на множественных возможностях локуса. Таким образом, если бы Петербурга не существовало, его нужно было изобрести[420] — точнее, Петр не просто изобретал, но реализовывал потенциал многонационального балтийского региона. Петербург был основан на древнем пути из варяг в греки и реализовал исторический νόστος, или родину славяно-балтийского мира. Благодаря новым археологическим экспедициям удалось выявить большое количество следов мультикультурного сосуществования балтийских, славянских, финно-угорских, германских и иудейских народов, скрывавшихся цензурой в советское время, что позволило организовать ряд выставок в Этнографическом музее[421]. Сам пьедестал Медного всадника был знаменитым «гром-камнем» — магическим камнем местных финских и ижорских племен. В пушкинском «Медном всаднике» на Невских болотах есть только одинокая хижина, «приют убогого чухонца»; уроженцы невских окрестностей практически остаются фигурами умолчания в русской литературной традиции. В видении Лебедева сам Медный всадник появляется в новом обличье: не как русский имперский угнетатель или антихрист, а герой (богатырь) прибалтийского региона, который черпает свою силу в местной магии. Топохронная археология является поэтической и эзотерической. В этой ностальгии νόστος — это сам топохрон, потенциал места, genius loci, который не проявился в полной мере. Таким образом, они выдумывают потенциальное прошлое, чтобы найти потенциалы нового образа будущего.
Николай Беляк, директор Театра в архитектурных интерьерах и друг Глеба Лебедева, предложил новую версию диалога между горожанином и основателем города. В давние времена «маленький человек, сталкиваясь с бесчеловечным городом, говорит: «Я ничего не могу поделать с этим городом. Он слишком большой для меня». И город раздавил маленького человека, который мог открыть свое сердце лишь Достоевскому. Накануне третьего тысячелетия маленький человек говорит: «Я не могу спасти город. Это слишком тяжело для меня: "И город приходит, обрушиваясь, сокрушая маленького человека, у которого нет даже Достоевского, чтобы поговорить с ним"». Иными словами, город уже не победитель, а жертва. Город нуждается в своих горожанах и их независимом духе, а также — во вложениях в его будущее. Даже змей под копытами коня представляется союзником петербуржцев в противовес московскому покровителю святому Георгию и его побежденному дракону. В конце концов, всадник-сверхчеловек, стоящий на краю моря, на пороге Европы, на грани бездны, — преобразился: человеческое, слишком человеческое (отсылка к классическому нигилистическому философскому труду Фридриха Ницше «Menschliches, Allzumenschliches: Ein Buch fur freie Geister»[422]) возобладало в нем. Застывшая в скачке скульптура уже не кажется странной, а выглядит чем-то ностальгическим и хорошо знакомым. Антагонизм между Петром и вероломной змеей, а также всемогущим деспотом и «маленьким человеком», обычным горожанином, становится нерелевантным. Все они вместе повернулись спиной к Москве и объединили свои силы под туманным знаменем петербургского суверенитета, реющем на свежем балтийском ветру.
«Свободный Петербург» должен был стать подчеркнуто антимонументальным. Переименованный город теперь мог похвастаться рядом самых маленьких памятников в мире, увековечивающих образы обыкновенных петербургских антигероев. Среди миниатюрных памятников — скульптура бронзового чижика (в натуральную величину), «чижик-пыжик» (кличка неудачливого петербургского авантюриста) и мемориальная доска известному петербуржцу — носу, в память о рассказе Гоголя о государственном чиновнике, который однажды потерял нос в парикмахерской и обрел в его лице настырного двойника[423]. Даже новая статуя Петра Великого показывает царя без змеи, лошади и даже подобающего пьедестала. Новый памятник Петру I рядом с Петропавловским собором, который был открыт в 1991 году, во время переименования города, изображает Петра сидящим на скромном троне, будто в шезлонге в парке, легко доступным для голубей и детей. Сидящий Петр обитает в городе, как в собственном доме. Город стал его интерьером.
