Кому нужно считаться с тем, что за столом собралась одна деревенская верхушка - бывшие хозяева. Разве приводилось кому-нибудь в их роду гнуть спину на плантациях мирового обдиралы Кенига? Заробитчане - сельские батраки - уже давно прокляли его кости, весь его род. Да кого это волнует?
Когда Шумахер сказал, что "интернационал капут", путем никто ничего не понял, хотя лица гостей по-прежнему самодовольно лоснились. Улыбка вообще все это время не сходила с лиц; словно утренняя заря, сияла Санька, как жар, горела Соломия, разрумянилась Татьяна, полицаева мать. Не было хмурых лиц и среди мужчин, но улыбаться беспрестанно не так легко, у некоторых начало сводить скулы, и потому усачи улыбались уже не столь восторженно, а кое у кого, - к примеру, у Родиона, - все лицо на сторону перекосило, хоть он того и не замечал.
Когда Шумахер вытряс все новости, за столом установилось гнетущее молчание. Гости старались держаться достойно, опасались, не хватить бы через край, не брякнуть бы чего не следует, и потому молчали, пили да ели, хотя давно были сыты и пьяны. Да бес его знает, где он, тот край... Не будь здесь большого начальства, гости знали бы, что делать. Сидеть и молчать, да еще в компании, неловко как-то и даже непристойно. И Шумахер, чтобы расшевелить гостей, мешая русский с немецким, спрашивает старосту: не нуждаются ли они в чем?
Селивон только того и ждал. Пришла его пора. Он поднимается из-за стола, видный, плотный. Сукно на нем синее, гвардейское, сапоги так и горят, лицо лоснится.
- День и ночь трудились и трудиться будем! - решительно заверяет он коменданта.
Гости мотнули чубами в знак согласия.
Обведя глазами застольный круг, Селивон продолжает:
- Огороды нам прирезали и под усадьбу земли прибавили...
Тут завхоз, Игнат Хоменко, полицаев отец, выскочил наперед - спасибо вам за это, - низенько поклонился Шумахеру, что тот, конечно, оценил как голос массы.
Каждый лезет начальству на глаза, показать себя хочет, сорвать благодарность, только Родион не очень-то за этим гонится, станет он вытягиваться да распинаться перед Шумахером.
Подбодренный вниманием начальника, староста продолжал:
- Мы теперь хорошо живем, ходим в церковь, самогону хоть залейся, детей крестим, молебны служим за победу над супостатом...
А что за "супостат", никому здесь объяснять не требуется.
Переводчица, склонившись к Шумахеру, вполголоса пересказала ему слова старосты, хоть он и сам понимал, что к чему.
- Хлеб у нас не растащили, как в других селах!
При этом Селивон берет в свидетели всю почтенную чубатую компанию:
- Кто больше зерна, подсолнечника, скота вывез в великую Германию? Кто больше людей дал? Вспахал, засеял? Надоев молока собрал?
Понятное дело, Селивон не без хитрого умысла задает вопрос за вопросом не столько соседям, сколько самому Шумахеру, и тот одобрительно улыбается: гут, гут...
Разве Родион не понимает - славу себе зарабатывает староста, выслуживается перед рейхом, хочет быть на первом плане...
- Разве легко нам дались достижения? - спрашивает жалобным голосом. Не подумали бы часом - все само с неба свалилось...
- Бегай по дворам, ищи, собирай, где телега закопана, где плуг, борона...
- Хорошо, что пан староста припрятал молотилку, - напоминает комиссару Игнат Хоменко.
- Хорошо, что пан Перфил прихватил с собой коней, - в свою очередь напомнил староста.
Родион Ржа, несмотря на то что захмелел, затуманенным сознанием улавливает тончайшие оттенки застольной беседы. Слушает и наматывает на ус, как эти самохвалы стараются все заслуги себе приписать, а Родион, мол, у нас на задворках!
Селивон мыслью ушел в прошлое; нахлынули горькие воспоминания, он роняет пьяную слезу, тянет плаксивым голосом:
- Разорили отца... Хозяйство растащили... амбары, землю, лошадей...
И эта печаль, безусловно, засела в памяти Шумахера.
Староста вдруг на глазах меняется. Теперь он - олицетворенная решимость:
- Нет активистам земли! Обрезать усадьбы по самую хату!
Полетели дружные выкрики:
- Отчекрыжить к чертям!
- Опахать!
- Чтобы курице и той некуда было выйти!
Селивон точно в наитии каком-то продолжает, взвешивая каждое слово:
- Как кончится война - каждый сам себе хозяин...
Игнату Хоменко мало того, ему хочется докопаться до истины: по селу-де пошли слухи, что немецкая власть наделяет людей землей...
Хоть Шумахер и промолчал, Селивону и без того ясно, какие могут быть тому последствия... Узнают сыновья - как же не узнать? - ты в Красной Армии, а тебя немецкая власть уже наделила землей! Зачем же ты воюешь? Пора пахать, сеять!
Все получили возможность убедиться - на своем месте сидит человек.
Родион и тут раскусил, что к чему: хитрая лиса этот староста, хутор себе вымаливает!
У Шумахера впечатлений полно - наслушался льстивых речей, насмотрелся всего предостаточно - угодливые лица, услужливо согнутые спины, женское радушие... Однако что у самого Шумахера на уме - никому не удалось выведать.
Когда высокий гость поднялся из-за стола, повскакали за ним, словно по команде, и все остальные - Селивонова наука. Комиссар что-то сказал по-своему, переводчица повторила высоким звонким голосом:
