Что было дальше? В упор не помню, честное слово. В Сети есть с полдюжины
видео по теме — как с камер наблюдения, так и от любопытных
гражданских. На некоторых роликах можно даже распознать меня. Но я
смотрела их с тем же интересом, что и любой сторонний наблюдатель, —
подробности боя начисто стерлись из памяти. Поэтому самым ярким ощущением
того дня осталось то тягостное чувство в автобусе — желание куда-нибудь деться от ответственности, обязанностей и необходимости что-либо
решать. Стыдное чувство, очень стыдное. Стыдное для революционерки,
коммунистки и бойца, но всплывающее периодически в самый неподходящий
момент. Этот стыд я пронесла сквозь всю жизнь, и вот теперь девчонки,
родившиеся через несколько лет после крушения капитализма, неосознанно,
но вполне удачно этим моим стыдом манипулируют. «Если бы ты повернул
назад — кто бы пошел вперед?», как написано в одной старой книжке. Или
— «на слабо фраеров ловят», как гласит древняя и совсем не книжная мудрость.
Меня, впрочем, и ловить особо не надо.
Железнодорожный состав Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича выглядел, разумеется, куда скромнее императорского
поезда — всего лишь девять вагонов, из которых два были заняты электростанцией и сверхсовременным узлом связи, включающим радиотелефон и
беспроводной факсимильный аппарат, круглые сутки распечатывающий
свежие европейские газеты, а еще один приходился на гараж. В остальном
же наследник престола Михаил Георгиевич мог похвастаться изрядным аскетизмом — сведенный к необходимому минимуму штат прислуги и охраны,
скромно отделанные кабинет и столовая, в которых были сделаны сотни
фотоснимков «для истории». Впрочем, один вагон для фотографирования с
самого первого дня был закрыт. Опочивальня цесаревича с роскошнейшей,
совсем не железнодорожного формата кроватью, на которой спокойно поместились бы три преображенца в полном обмундировании, со стенами и
потолком, расписанными эротическими сценами в античном и восточном
антураже, была сердцем всего поезда. Именно здесь принимались многие
судьбоносные для страны решения последнего года. Вот и сегодня государственная политика творилась на шелковой французской простыне. Творилась, прямо скажем, туго и со скрипом.
— Ваше Высочество, — фаворитка цесаревича, m-lle Sophie, она же
госпожа Аделинг, начинала терять терпение. — Есть ценности, которые
нельзя подвергать сомнению. Ценности Родины. Ценности семьи. Ценности
сословия. Ценности религии, в конце концов! — метресса с такой страстью
нацелила правый палец вверх, к небесам, что упругие груди колыхнулись в
такт эмоциональной жестикуляции.
