Месяц назад в Карачи были расстреляны несколько ученых и инженеров, занимавшихся опытами по внедрению в человеческий мозг элементов компьютерного управления. Проще говоря — эти ребята превращали людей в киберзомби, работая на местную мафию. Группу наших товарищей, исследовавших заброшенные тренировочные лагеря исламистов в Памире, убили именно их творения. Разработка подобных технологий давно уже приравнена к преступлениям против человечества, но это никак не может отменить факта их существования и возможности использования всякой сволочью.
— Коллонтай, — из режима воспоминаний меня вывел на этот раз Мика.
— Что? — не поняла я.
— Рассказ написала Коллонтай. Про пансион и кресла-качалки который. А называется — «Скоро!». Угадал?
— Надо же, а я уже и забыть успела. Думала, из большевиков фантастикой кроме Богданова никто и не баловался. — Отложив контейнер с остатками макарон в сторону, я нацелила указательный палец левой руки Мике в переносицу. — Ладно, раз ты меня посадил в лужу, встречный вопрос: что главное в устройстве коммунистического общества?
— Движение вперед, — и на полсекунды не задумавшись, выпалил Мика. Ай да молодец!
Я пошарила в карманах жилета, и, разумеется, нашла в одном из них яблоко.
— Держи витаминку, порадовал старушку. Может, ты уже догадался, что у нас по ту сторону двери?
— Совсем легко, — улыбнулся парень. — Взорванный мост и скелет фашиста, прикованный к пулемету.
— Лу, ты слышишь? — возмутилась Ясмина. — Эти русские снова что-то затевают. Опять шифровками обмениваются...
— Мир хотят опять захватить? — отозвалась шведка. — От них ничего другого ожидать не стоит.
Как ни парадоксально, сейчас шутки на национальную тему приобрели определенную популярность. Это как с протезом Токо, потерявшей ногу на минном поле еще в детстве, — тридцать лет назад протез был символом и результатом тяжелого физического увечья, а такие увечья были для шуток закономерно табуированы. Сегодня механический протез — скорее признак некой причуды или выпендрежа, и носитель его не больший калека, чем обладатель цветных волос.
В нашем же случае дополнительный юмор ситуации заключался в том, что мы с Микой на двоих не имели и четверти славянской крови. Он — чистокровный финн, родившийся и выросший в Северной Коммуне, я — азербайджано-украино-чеченка (кажется, в таком порядке), заставшая еще старую Россию, и во всех анкетах в графе «национальность» пишущая — коммунарка. А вот поди ж ты — обзываются русскими. В детстве я такого и во сне представить не могла. В те времена русский мир, воплощенный в виде должностного лица, разговаривал со мной примерно так:
— Да, Гериева, у нас светское государство. Но у нас к тому же и православная страна, культуру которой вы ОБЯЗАНЫ знать. Поэтому вы будете посещать эти уроки, хотите вы того или нет...
Или так, на бытовом уровне:
— Отойди от моей дочери, ты, террористка малолетняя! Расплодились тут как тараканы...
Или совсем уж грубо, между нами, детьми:
— Заткнись, ты, чурка! Мой батя сейчас ТАМ, дрючит в жопы ваших дагов сраных! А вернется домой — и за вас примется!
Это не носило, конечно, всеобщего характера — иначе никакой революции просто не было бы. Но это не являлось и набором частных случаев — иначе не было бы многолетней ожесточенной гражданской войны.
«Яблоко, между прочим, я тебе положила, а не кому-нибудь», — с укором отозвалась Ю. Надо, кстати, пошарить по карманам разгрузки насчет растаявших шоколадок и мятых высококалорийных батончиков. Иногда я перестаю понимать, кто, собственно, в нашей уютной компании настоящая Мама.
Компания тем временем окончила обеденный перерыв и потихоньку начала готовить оборудование — собирать портативную плазморезку, монтировать под нее вытяжку и так далее. Я со своей рукой на перевязи была тут практически бесполезна, так что Лу, неожиданно обнаружившая в своей тележке маленький туристический стульчик, передала его мне, не упустив случая пошутить про кресло-качалку, в котором так сладко предаваться воспоминаниям о первых годах революции.
Воспоминания... Если бы все, что кажется сегодня прошлым, являлось таковым на самом деле, жить было бы куда проще.
