— Вот это по-моему, вот это добре, а то что сестрице Нюше слезы лить да об петле думать, — обрадовался Савва.
— Чистый абрек, навроде чеченов, прости господи, — любуясь сыном, проговорил Дормидонт. — Ему бы только ружье да шашку!
— А что ж, тятя, разве лучше соха да онучи? Нехай пять лет да свои, чем пятьдесят — да все крепостные!
— Молчи, дурак, — оборвал его Дормидонт, опасливо поглядывая на Небольсина.
— Правильно говорит Савва, — сказал Небольсин, — жизнь в рабах — тяжелая, ужасная жизнь, и пора покончить с нею!
— Дай вам бог здоровья, батюшка барин, за ваши добрые слова, — вздохнул Дормидонт, — есть и среди бар хорошие люди, только не дал им господь помочь хрестьянам! Раздавили, сказывают, царские войска хороших людей, в Сибирь да на каторгу послал их Миколай Павлыч…
— И на виселицу, — тихо проговорил Небольсин.
— Вот видишь, тятя, а ты говоришь — терпи… Дождешься, пока самого в кандалы да в железа закуют. Я, батюшка Александр Николаич, так думаю, помогу вам Нюшку выкрасть, а сам сбегу… Не хочу я в Россию возвращаться…
— А чего ж делать станешь? — с любопытством спросил Дормидонт.
— В казаки пойду или к чеченам подамся!
— Фу ты, басурман, скажешь тоже, к нехристям гололобым, — всплеснул руками Дормидонт.
Небольсин, услыша скрип открываемой калитки, предостерегающе поднял руку. Через окно было слышно, как кто-то окликнул сидевшего у калитки Сеню.
Небольсин узнал Петушкова.
— Никак нет. Они в крепости. Обещались часам к десяти вернуться, — бойко соврал Сеня.
— Та-ак… Ты, любезный, скажи поручику, что я сегодня снова зайду. Дело, передай, имею.
— Вот и об нем, об их благородии, Нюша велела сказать, — тихо заговорил Дормидонт.
— «Благо-родие», — презрительно проткнул Савва, — вы не серчайте, батюшка Александр Николаевич, а такой дрянной человек этот подпоручик, что и слов найти сразу не соберешься.
— Ты помалкивай, Савва, уж в который раз тебе говорю, — остановил его отец, — молод еще людей хаять, а что насчет их благородия Петушкова, это точно… гнилой как есть барин, навроде ореха с червоточиной… — И, пригнувшись к Небольсину, Дормидонт рассказал ему про донос Петушкова.
— Нюша просила вас остерегаться его. Расскажите, говорит, барину все, что было, нехай знает, какой у него дружок.
— Значит, князь не поверил? — что-то обдумывая, спросил Небольсин.
— Не поверил, да ведь окромя Петушкова, никто про вас да про Нюшу не знает, а он, как увидел, что князь ему не верит, перепужался страсть как и давай отбой бить, я, мол, вроде ошибся, темно было, лица не разглядел…
— Князь ничего не сказал Нюше?
— Смеялся дюже, дураком и подлецом называл Петушкова.
— А что Нюша?
— Что? Ахтерка, умеет чего надо показать, как на тиатре, — засмеялся Савва.
Спустя полчаса Дормидонт с Саввой тихо вышли из хаты.
— Берегите Нюшу. Расскажите ей все, что мы надумали. А за Тереком сделаем все так, как решили.
— Спасибо тебе, барин, — низко поклонился Небольсину Дормидонт.
— Мы побережем сестру, а ты, барин, не обижай ее, как вместе жить станете, — сурово сказал Савва.
Небольсин остался один.
Новость, принесенная родными Нюши, разбередила его душу. Поручик не боялся за девушку. Пока он был рядом, возле нее, он сумел бы защитить ее.
— Хватило бы только у нее сил еще немного вынести этот ад, — прошептал Небольсин.
— Александр Николаевич, прикажете засветить огоньку? — входя в комнату, спросил Сеня.
— Зажигай.
— А я гостя от вас отвадил. Подпоручик Петушков приходил. Обещался снова зайти, так как прикажете, Александр Николаевич, допустить его до вас или спать ляжете?
— Пусти, я поздно лягу.
— А что, Александр Николаевич, правду балакают в слободке, будто скоро отселе все, окромя служилых, за Терек уйдут?
— Правда!
— Ох и скучно тут станет тогда, Александр Николаевич! Теперь и то бывает, хочь волком вой от скуки, а какая тогда тоска будет! Хорошо, что мы, спасибо генералу, в Типлис отселе поедем.
— Да и там, Сеня, особенного веселья не будет, — остановил его Небольсин, — город хоть и большой, да азиатский.
— Что вы, Александр Николаевич, армяне говорят — ба-альшой город, и дома кирпичные, в три этажа есть, а улицы мощеные, и русских полно, ля фам и ле вин боку[78], насчет веселья — все есть: и тиатер, и балаганы, и солдатские праздники с каруселями. Опять же христианская сторона, грузины все православные, нашей веры, церкви есть. Разве ж сравнить с этой дырой, прах ее возьми.
— Ну, в сравнении с Внезапной Тифлис, конечно, столица, все равно, как Москва с деревней.
— Вот-вот, я об этом и говорю, — обрадовался Сеня. — Поживем там, Александр Николаевич, годика три, а потом получите вы полковника, и тогда назад, в Москву, или в Питербург, а там и жену молодую, княжну какую-нибудь возьмете.
Небольсин смеялся, слушая болтовню Сени.
— Уже нашел, Сеня, свою княжну.
Сеня поднял голову:
— Неужели…
Но Небольсин, остановив его движением руки, проговорил:
— Я с тобой после поговорю об этом, а теперь иди открывай дверь, к нам, кажется, снова идет подпоручик!
Действительно, в калитку негромко стучал Петушков.
