— Значит, ты, Абу-Рахман, уже больше не старшина. Надо, братья, выбирать другого, — сказал Гази-Магомед.
— Кого же? — спросил один из стариков.
— Мухтара! — выкрикнул кто-то.
— Нет, лучше Иссу! Он умеет ладить с людьми, — предложил Старшина.
— Иссу нельзя. Он ладит только с теми, у кого есть буза и много денег, — возразил кто-то из толпы.
— Да к тому же он твой родственник, Абу-Рахман! Дай уж нам отдохнуть от тебя и твоей родни! — насмешливо сказал Нур-Али.
И вдруг почти все, и старики, и молодежь, словно впервые увидев его, громко закричали:
— Нур-Али! Выбираем Нур-Али в старшины! Чего уж там, лучше его не найти!
Нур-Али озадаченно смотрел на кричащих.
— Его! Выберем Нур-Али! — закричали и те, кто стоял в конце площади, и даже женщины, сидевшие на крышах, закивали головами.
— Ну что ж, Нур-Али, народ делает правильный выбор. Благодари его за честь! — сказал Гази-Магомед.
Смущенный Нур-Али низко поклонился народу.
— Спасибо! С помощью аллаха и вашей, братья, я буду помогать делу шариата!
— Возьми, Нур-Али, мухур старшины у Абу-Рахмана и веди дело так, чтобы люди благодарили и уважали тебя! — сказал Гази-Магомед.
И Нур-Али взял у бывшего старшины аульскую печать.
— А теперь ведите сюда арестованных! — приказал Шамиль. Головы всех присутствующих повернулись в сторону арестной ямы, откуда караульные выводили муллу и племянника елисуйского бека.
Арестованных поставили в центре площади. Головы их были непокрыты, руки связаны за спиной.
Елисуйский бек стоял неподвижно, и только его злые глаза с беспокойством и плохо скрытой ненавистью озирали людей.
На лице муллы было написано смирение и скорбь за людей, незаслуженно обидевших его. Он переступал с ноги на ногу, благожелательным, добрым взглядом окидывая людей.
— Начнем с тебя, мулла! — сказал Шамиль. — Объясни народу и старикам, куда ты намеревался, бежать, что увозил с собой и почему.
— Я не хотел зла никому, аллах свидетель, я лишь думал съездить к своим родным в Ашильты.
— Зачем же ночью? — спросил Шамиль.
— Разве закон запрещает кому-нибудь ездить по ночам? Каждый сам избирает время для поездки! — смиренно сказал мулла.
— Но у тебя нашли много денег, расписок и палок с зарубками и отметками твоих должников. Зачем же ты все это увозил в Ашильты?
— Я не хотел, чтобы мои кровные деньги, заработанные трудом и потом, пропали. Я не считаю вас вправе лишать меня и мою семью достатка. Это похоже на грабеж! И аллах, который все видит, рассудит нас и, возможно, очень скоро!
По толпе пробежал шумок. Старики переглянулись.
— Не тебе говорить о грабеже, нечестивец! Первый грабитель и вор — это ты сам. Это ты грабил, обирал народ в течение многих лет. Это ты отдавал в рост абазы[76], чтобы взять за них рубли. Это ты, разбойник, снабжал голодных людей зерном, для того, чтобы потом за одну меру брать четыре! Это из-за тебя, грязная свинья, оборванные и голодные дети твоих должников не могут ни разу в жизни поесть досыта! — возмущенно и грозно закричал Шамиль.
— Правильно, верно! Задавил нас всех поборами!
— Какой это мулла! Для нас он самый беспощадный ростовщик! — послышались голоса.
— И ты, собака, смеешь еще свои безбожные дела прикрывать именем пророка! Ты хуже разбойника, грабящего на дорогах. Тот рискует жизнью и не ссылается в своих преступлениях на бога! Нужен вам такой мулла, люди? — обращаясь к толпе, спросил Гази-Магомед.
— Нет, он хуже безбожника! У него нет ни совести, ни стыда! — закричали в толпе.
— А бежать ты хотел, негодяй, не в Ашильты, а к русским. Что делать с этим нечестивцем, старики, я предоставляю решать вам! — отходя к мюридам, сказал Гази-Магомед.
Старики пошептались, посоветовались, вполголоса о чем-то поспорили.
— Муллу, который бросает свою мечеть, надо лишить сана, а на его место избрать другого, справедливого и честного!
— Правильное решение! — раздались голоса.
— Но это не все! — вышел вперед Шамиль. — Этот человек хотел бежать из своего аула. Поможем ему в этом и изгоним его, как паршивую овцу из стада. А как — на время или навсегда — решайте сами!
Толпа молчала.
— На полгода! Пусть за это время обдумает свои грехи и исправится, — быстро проговорил бывший старшина Абу-Рахман.
— Пусть убирается в Ашильты, там у него полно родни, а через полгода возвращается другим человеком, — поддержал его один из стариков.
И все, облегченно вздохнув, разом заговорили.
— Изгнать на полгода! Это ему будет хорошим уроком!
Мулла радостным и благодарным взглядом обменялся с бывшим старшиной. Это решение обрадовало его.
— А как быть с золотом и деньгами, отобранными у него? — спросил Нур-Али.
Все замолчали.
— Семье отдать половину, одну четверть раздать бедным аула, одну четверть сдать в общую казну мюридов. Расписки и бирки о долгах сжечь здесь же, на глазах у народа, и впредь подобные долги навсегда отменяются, — громко и раздельно сказал Гази-Магомед под радостные крики собравшихся.
