Я уже собирался толкнуть дверь в барак, как услышал поскрипывание снега под чьими-то быстрыми флагами. Знакомый голос окликнул меня:
– Иван Иванович, это вы?
– Задумов?
– Он самый. Вы что на морозе стоите? Не озябли?
– Холодно, но не хочется заходить в барак. Там душно и суетно, кое-что обмозговать хочу.
– Не помешаю?
– Оставайся.
Задумов порылся в глубине своих карманов, достал помятую сигарету, прикурил, дал мне затянуться. Так мы стояли, курили, каждый продумывая свое. Николай долго смотрел на дымное пламя крематория и вдруг с каким-то озорством и решительностью произнес:
– Ну что ж, потягаемся – кто кого!
Я спросил его:
– Веришь?
– Нельзя не верить, Иван Иванович, если беремся за такое дело. Или с плеч голова, или «ура»!
Я так же думал и спросил о другом:
– Николай, ты знаешь тех двоих, что были с нами на совещании – Назирова и Рыкова?
– Назирова хорошо знаю. Он подполковник. Командовал полком. Прорывался к осажденному Ленинграду в июне 1942 года. К городу не пробились, попали в окружение. Он рассказывал мне: на его глазах полк растаял в беспрерывных атаках. Осталась небольшая группа. Пошли на последний прорыв. Пуля пробила Бакию грудь. Ой все-таки еще полз. А потом потерял сознание. Когда очнулся, над ним уже стояли немецкие автоматчики… Да что там говорить – это и вам, и мне хорошо знакомо.
И опять каждый подумал о чем-то своем. Потом Задумов еще рассказал:
– Мыкался Бакий, как и мы, по лагерям военнопленных, а весной 43-го оказался в железных рудниках в районе Вецлара. Там мы и встретились. Понравился он мне – решительный, горячий. Раз убежал – неудачно. Снова стал группу готовить. В эту группу попал и я. Ушли вшестером. По дороге нас накрыли. Ну и вот – Бухенвальд. Мы немного позже вас попали сюда, но вот видите: думали об одном и том же. Мы тоже тут группу собрали, хотели бежать, а Николай Кальчин узнал об этом. Я, говорит, представитель подпольного Центра. Хотите создать военную организацию? Будем действовать вместе! А тут, говорят, подполковник Смирнов собирает ребят. Вот, Иван Иванович, теперь и будем действовать вместе! На Бакия можете во всем положиться – железный. Ну, а Рыкова я мало знаю…
Окончательно замерзшие, мы с Николаем давно уже ходили по тротуару, громко выстукивая деревянными колодками. Не хотелось расставаться. Перебирали людей, которых знали, прикидывали, на кого можно положиться, строили планы. И обоим нам было хорошо оттого, что мы думали одинаково и понимали друг друга с полуслова.
Это понимание не сейчас родилось. В конце 1941 года в лагере военнопленных под Двинском, в Латвии, мы встретились и подружились. О, это был страшный лагерь! На песках землянки – и все. Нет, не все – еще голод, побои, морозы, болезни. Жили мы с Николаем в одной землянке, ели из одного котелка, доставшегося нам от третьего – умершего. Вместе нас вывезли в лагерь Саласпилс под Ригой, вместе погнали в Германию. Тут мы и потеряли следы друг друга. И я долго жалел об этом. Было много общего в нашей судьбе: окружения, прорывы, ранения, незаживающие раны… И сейчас я рад, что мы снова вместе и в одном деле. Можем молчать и понимать друг друга…
А лагерь доживал свой обычный день. Вот-вот должен был раздаться сигнал отбоя. Кое-где открывались входные двери бараков и выпускали запоздавшего гостя, который торопливо перебегал к своему блоку. Иногда проходили двое-трое, слышалась нерусская речь. Где-то за воротами лагеря лаяли собаки, поскрипывал снег под деревянными башмаками. И все так же рвался в небо дымный сноп огня из трубы крематория. Кончался обычный день Бухенвальда…
Василий Азаров оказался прав: нельзя существовать параллельно двум подпольным организациям – – политической и военной. Недоразумения неизбежны. Когда Кюнг-на 30-м блоке, Логунов-на 44-м, Григорий Черный – на 25-м приступили по моей инструкции к формированию подпольных батальонов, они столкнулись с подозрительностью некоторых заключенных. Что, мол, это еще за вербовщики? Куда склоняют?
Происходили такие, к примеру, разговоры.
Командир батальона:
– Так что же, так и погибать здесь будешь?
Ответ:
– Зачем погибать? Слышно, наша армия Днепр перешла, к границе движется, а ты – «погибать»!
– Когда еще армия сюда придет, а ты посмотри на себя – иссох весь, не дождешься.
– Дождусь! Не один я такой.
– Но нельзя же сидеть и только ждать!
– А я не только сижу и жду…
– А что же ты делаешь?
– Что, что! Работаю!
– Это на фашистов-то!
И тут вербуемый не выдерживает:
– А ты чего привязался? Ты кто такой? Хочешь, блокового позову? И чувствовалось: человек не доверяет, не идет на откровенный разговор. Он, видимо, знает двоих-троих, с кем имеет связь по подполью, от кого получает задания, и еще знает, что на всякий случай в Бухенвальде надо держать язык за зубами.
Я откровенно рассказал о всех затруднениях Николаю Кальчину. Он обещал доложить политическому Центру.