Это роман о наших современниках, живущих на Урале, о доброте человеческой. Большое место в книге отведено отношению к родной природе.
Теперь-то всем известно, что если стоит на славной реке Сылве деревня Старый Завод, то в этом заслуга одной только Анфисы. Оставила память о себе. А дело вышло очень обыкновенное. Где много строят, там много и ломают, и сломать дом при современной технике ничего не стоит. Человека — труднее, а зачастую и вовсе невозможно.
Все деревни, расположенные на правом низком берегу Сылвы, переселяли на высокий левый берег, где, верно, земля похуже: глина да песок, но зато большой кирпичный завод, и магазины, и кино — совсем как в городе.
Переселением командовал молодой парень, которого, однако, все уважительно звали по имени-отчеству — Андрей Фомич. На Гидрострое работал он бригадиром плотничьей бригады. На вид он был медлительный, нерасторопный. Сам никуда не спешил и людей не торопил, а дело у него шло хорошо. За лето бригада зачистила весь южный берег Сылвы и всех переселила куда было указано.
Говорил он мало, медленно и только то, что сейчас необходимо сказать, как будто выбирал самые добротные слова и основательно подгонял их одно к другому, как хороший плотник кладет бревна, возводя новый сруб. Но уж если сказал, то как врубил — все понятно, повторять не надо. А глаза у него были светлые, карие, веселые и взгляд доброжелательный. Сразу видно, что такой худого не сделает, ему можно довериться.
Девчонки на него заглядывались, хотя был он скуластый, курносый, толстогубый, но при всех таких неприглядных деталях неизвестно отчего симпатичный. И не столько лицом, а весь он в целом был красивый: среднего роста, статный, сильный, и одежда на нем сидела ладно, как будто специально на него все сшито и подогнано. А телогрейка на нем старая, наверное, строительству ровесница, брюки брезентовые, потертые, только сапоги новые. Шапки он не носил: своих волос хватало.
Девчонки на него заглядывались, а он на них никакого внимания. Ходит степенно и будто не замечает, какие крали вокруг него вьются да посмеиваются. Такой привлекательный парень и к тому же — все им известно — неженатый, а на них и не глянет. А им мало того, что он привлекает, надо, чтобы и сам, хоть немного, да привлекался. А он думал, что это они над ним потешаются, и еще больше хмурился.
Когда его назначили на хлопотливую и неинтересную работу по переселению, он не протестовал и только спросил:
— За что же мне такая каторга?
Секретарь парторганизации, который устроил ему эту «каторгу», вместо объяснения похлопал по плечу и посмеялся:
— За то, что в тебя с первого взгляда влюбляются.
Вот и поговори тут! Как только подвернется какое-нибудь канительное дело: комиссия по проверке или «веселый разговор» в товарищеском суде — так обязательно его сунут. Он разберется, вникнет, все, что надо, докажет. «За то, что все влюбляются»! Непартийный вроде довод, а крыть нечем. Партком! Нет, тут много не поговоришь.
Поехал в зону затопления. Сначала все у него шло хорошо, люди сознательные, надо, значит, надо. Он уже думал через месяц все закончить и берег зачистить. Да наткнулся, как на непроходимую стену, на маленькую улыбчатую старушку. Вот уж не думал, что с такой не сладить!
Заглядывал он к ней раза два или три, предупреждал, хотя и не очень настойчиво, зная, что вода до ее дома не дойдет, но не оставлять же одинокую старуху на пустом берегу. Последний раз пришел с бригадиром заречной колхозной бригады Афанасием Николаевичем Карамышевым, который жил в соседней деревне Токаево, километрах в двух от Старого Завода. Приехали два бригадира…
Застали они Анфису на огороде, среди побуревшей картофельной ботвы, и сразу приступили к делу.
— Ну, что надумала? — спросил Андрей Фомич и зевнул, встряхивая лохматой головой.
— И не начинала еще думать, гражданин хороший, да и не надо мне.
— Удивительное дело, — сказал Афанасий Николаевич, — сентябрь кончается, а шпарит, как летом. Дай-ка нам, хозяйка, кружку или ковшик. Родничок у них тут нарзану не уступит.
Анфиса вынесла им кружку, и они спустились к роднику, который выбивался из-под земли сразу же за огородом. Напившись, Афанасий Николаевич объявил:
— Так, значит, перетаскивать тебя пришли. Давай твой последний срок.
— А зачем? — спросила Анфиса.
— Как зачем? — без всякого удивления сказал Андрей Фомич, усаживаясь в тень у забора. — Место ваше под воду уйдет. Все уже переселились, сами знаете…
Он уже привык это объяснять, Анфиса не первая, и до нее были такие, что отказывались переселяться, ну он и доказывал, объяснял: вот как вода подойдет, вот как вам будет тогда здесь плохо и как там хорошо. А Анфиса слушала и думала, что нет на земле другого места, как в Старом Заводе, где она родилась и выросла, где прошла ее жизнь. Здесь и только здесь, на берегу милой речушки Сылвы, под большими тополями, которые шумят на ветру так же сильно и задумчиво, так же молодо, как и тогда, когда сама Анфиса была еще девчонкой. Она состарилась, а тополя все шумят, молодые и сильные.