Бухта Радости полностью

Стремухин спал, и ему снилось: пришли из школы и сказали: «Стыдно вам, Стремухин; все вы где-то бегаете, все из себя ломаете кого-то, а ведь не сдали геометрию, не сдали химию, еще черчение за вами. Серьезные задолженности за вами числятся, Стремухин». – «Ах, что вы, бросьте, – отвечал им, пряча панику, Стремухин. – Мне уже много лет; я давно кончил институт, могу дипломчик показать, и кое-что я в этой жизни сделал. Я б вам и справку притащил: там стаж, там весь мой опыт, там перечень довольно трудных книг, и все отредактированы мной; вы думаете, что, легко их было редактировать? Вы думаете, нынешние – легче? Вы бы попробовали!» В ответ ему прошелестели шелушащимися и словно сшитыми из сброшенной ужиной кожи, какими-то ленивыми губами: «Что ж, упираетесь – так упирайтесь, это – пожалуйста, вы это как хотите, но мы предупреждаем: не сдадите к пятнице – все отменяется». – «Как это – все? – смешался он. – Как можно отменить, что уже сделано, что прожито и пережито?» – «Не просто можно – мы обязаны». – «Как, и Монады отменить? И Наступательную социологию? И Кенигсбергский казус? И Занимательный Толстой? И Свод небес? Идаже Домик няни ?» – «Все, все отменим, если не сдадите: и Свод, и Казус ваш, и даже Домик няни». Он чуть не зарыдал: «Но это нереально! Я ведь дружил, пускай с немногими, я и любил, и даже дважды: одну недолго, а другая укатила в Осло, но ведь любил! Я был в Домбае в юности, сломал лодыжку; я парился по воскресеньям в бане с Птицыковичем, пил с ним холодный сок шиповника; я презирал романы Сицилатова; я спорил с телевизором; я много думал о хорошем будущем…» – «Напоминаем, – вновь напомнили ему с каким-то бесконечным вздохом, – что геометрию вы обещаете сдать к пятнице, все прочее – на будущей неделе, но не тяните, не тяните, иначе все придется отменить: и перелом лодыжки, и любовь, и Птицыковича». – «Если не сдам, – спросил Стремухин, – смерть мамы тоже отменяется?» В ответ услышал: «Нет, не отменяется. У вашей матери задолженностей нет».

Стремухин удивился сну во сне. Он помнил и во сне, что этот сон не должен больше сниться. А раньше снился часто, сильно мучил, пока однажды, осмелев, не догадался он послать этих безликих и почти что безголосых, что из школы, на три буквы. И ведь не приходили больше! Не приходили долго!.. И вот, опять пришли!..

Омытый поотом, он проснулся, и словно бы из пор лениво выступило слово одноклассники. Они, тут и мудрить не надо, вернее, мысль о них вернула из изгнания весь этот вздорный сон. Стремухин подобрал рюкзак, не преминув обжечься о крапиву, и поспешил на поиски, сказав себе: ты проворонил их, покуда дрых .

Он вышел на тропинку, дивясь деталям сна. Что за холодный сок шиповника? И «Свод небес», и «Занимательный Толстой», и даже «Домик няни» – нет таких книг и не было в помине; другие были, да и тех, других, давно уж нет, как будто не было. Даже названий толком не припомнить: Критика современной буржуазной футурологии, Ревизионизм без берегов, Моральный крах Корильо …

Непрошенно пришли на память нынешние верстки, которые горою громоздились на столе: «Усталость кармы», «Гендерный гамбит», «Вопросы энтропии», «Новые левые и старые правые», «Халифат и каганат», «Загустевание симулякра», «Сталин говорит с Богом», «Я выбираю народ», «Создай свой миф», «От дворцовых интриг – к современным политтехнологиям». И вдруг приятно поразила мысль: теперь он может запросто смахнуть, как сон, и эти, нынешние, со стола, и дальше год иль два, а то и три, и даже, если строго экономить, хоть все пять лет нигде ничем не зарабатывать. Стремухин улыбнулся и зажмурился, вдохнув дымок мангала. Мангал тот не был виден за листвой, но он был близок, судя по теплу дымка.