Под тентами внезапно вспыхнул свет двух сильных ламп. И сразу вновь зазеленели сосны и засвистел, заныл плохо настроенный микрофон, потом его настроили, повсюду прокатилось: «Раз, раз, раз, раз!», потом опять заныло и наконец утихло; железный мужской голос пророкотал: «Ну а теперь продолжим и на берегу, что так красиво начато на море. Наполним всем, у кого не наполнено, и – полное внимание! Настала очередь сказать свое слово, со слезами смешанное (вы не подумайте чего; я тут не шуточки приплыл шутить: я о слезах любви и благодарности, конечно, говорю), сказать, однако, слово ближайшему, вернейшему помощнику виновника, вернее, юбиляра, его супруге Сусанне Николаевне. Прошу. Сюда, сюда, Сусанна Николавна. Держите микрофон поближе к губкам». Микрофон отозвался долгим влажным вздохом, потом в нем всхлипнуло, сморкнулось – и в Бухту пролилось прерывистое женское рыдание. Ему ответом было хоровое: «Ну-у, ну-у, ну-у! Ну вот! Ну вот и здравствуйте!», затем разноголосое: «Зачем ты так, Сусанноч-ка?», «Не надо волноваться!», «Ты выпей, выпей, выпей, выпей лучше!», «Дайте же ей воды, еще мужчины называются!», «Ты посиди пока, Сусанна Николавна, потом нам скажешь». «Нет, – видно, справившись с собой, сказала в микрофон Сусанна Николавна. – Нет, я скажу, и вы не обращайте на меня внимания… Дорогой наш Петя! Как только я подумаю…» – вновь в микрофоне всхлипнуло и снова зарыдало.
– Пьяна, – сказал пилот.
– Еще бы, – отозвался Карп. – Они на пароходе начали, как только отошли в Москве от пристани.
– И долго это будет продолжаться? – спросил, поморщившись, Стремухин.
«Внимание! – раздался голос в микрофоне. – Слово просит юбиляр!»
– Обычно это часа на два, ты потерпи, – ответил Карп Стремухину.
«Друзья, – поплыл над берегом бархатный голос юбиляра. – Спасибо вам за все слова, я так волнуюсь, и Сусанночка волнуется. Но я прошу и предлагаю: довольно тостов! Или мы пить сюда приехали? Давайте просто радоваться жизни. Давайте танцевать. Распорядитесь кто-нибудь!»
– Или на час, как повезет, – сказал, подумав, Карп. Он пододвинул подошедшим малолеткам тарелки со сгоревшей хашламой.
В соснах завыл магнитофон, волной поднялся шум и смех, потом волна осела, и замелькали в электрических лучах светлые платья, майки и рубашки.
– Спасибо, очень вкусно, – сказала рыжая, макая хлеб в горелый жир.
– Болит? – спросила у нее Карина. Та промолчала; за нее ответил рыжий:
– Еще бы!
– Пройдет, – утешила Карина.
– Должно пройти, – сказал пилот.
– И я так думаю, – сказал Стремухин.
«Ну а на небе тучи! Да, тучи! Да, тучи! – неслось из сосен. – А тучи, как люди!»
– Сейчас запарятся и к нам на пляж повалят, – тоскливо говорил Карп. – Еще купаться голые полезут, я их знаю. Визгу и мусора не оберешься. Одна надежда на пароход. Он должен будет загудеть.
– А загудит? – спрашивал Стремухин.
– Не бойся, загудит, – с усмешкой отвечал Карп. – Не до утра же они его наняли.
«…как люди, они одиноки! И все-таки тучи! Да, тучи! Да, тучи! Да, тучи!..»
В ближайших к пляжу соснах раздался хруст веток.
Женщина в шортах и футболке вышла из леса. Ни на кого не поглядев, нетвердым шагом направилась к берегу. Села на корточки, попробовала ладонью воду, затем стряхнула ее с ладони.
– Начинается, – сказал Карп.
Пилот крикнул:
– Вас не Сусанной Николаевной зовут?
– Нет, – отозвалась женщина. – Я не из них. Я просто так гуляю.
– Одной гулять нехорошо, – сказал Стремухин. Карп подхватил:
– Да, что одной гулять? Идите к нам.
– Если я вам не помешаю, – подумав, отозвалась Александра.
