Титир, ты, лежа в тени широковетвистого бука,
Новый пастуший напев сочиняешь на тонкой свирели, –
Мы же родные края покидаем и милые пашни,
Мы из отчизны бежим, – ты же учишь леса, прохлаждаясь,
О Мелибей, нам бог спокойствие это доставил1 –
Ибо он бог для меня, и навек, – алтарь его часто
Кровью будет поить ягненок из наших овчарен.
Он и коровам моим пастись, как видишь, позволил,
Нет, не завидую я, скорей удивляюсь: такая
Смута повсюду в полях. Вот и сам увожу я в печали
Коз моих вдаль, и одна еле-еле бредет уже, Титир.
В частом орешнике здесь она только что скинула двойню,
Помнится, эту беду – когда бы я бы поумнее! –
Мне предвещали не раз дубы, пораженные небом.2
Да, но кто же тот бог, однако, мне, Титир, поведай.
Глупому, думалось мне, что город, зовущийся Римом,
Из году в год продавать ягнят народившихся носим.
Знал я, что так на собак похожи щенки, а козлята
На матерей, привык, что с большим меньшее схоже.
Но меж других городов он так головою вознесся,
Рим-то тебе увидать что было причиной?
Свобода.3
Поздно, но все ж на беспечность мою она обратила
Взор, когда борода уж белее при стрижке спадала.
Все– таки взор обратила ко мне, явилась, как только,
Ибо, пока, признаюсь, Галатея была мне подругой,
Не было ни на свободу надежд, ни на долю дохода.
Хоть и немало тельцов к алтарям отправляли загоны,
Мы хоть и сочный творог для бездушного города жали,
Что, я дивился, богам ты печалишься, Амариллида,
И для кого ты висеть оставляешь плоды на деревьях?
Титира не было здесь! Тебя эти сосны, о Титир,
Сами тебя родники, сами эти кустарники звали.
Столь благосклонных богов я в месте ином не узнал бы.
Юношу видел я там,4 для кого, Мелибей, ежегодно
Дней по дважды шести алтари наши дымом курятся.5
Вот какой он ответ просящему дал, не помедлив:
Счастье тебе, за тобой под старость земля остается –
Да и довольно с тебя, хоть пастбища все окружает
Камень нагой да камыш, растущий на иле болотном.
Не повлияет здесь корм непривычный на маток тяжелых,
Счастье тебе, ты здесь на прибрежьях будешь знакомых
Между священных ручьев наслаждаться прохладною тенью.
Здесь, на границе твоей, ограда, где беспрестанно,
В ивовый цвет залетя, гиблейские трудятся пчелы,6
Будет здесь петь садовод под высокой скалой, на приволье.
Громко – любимцы твои – ворковать будут голуби в роще,
И неустанно стенать на соседнем горлинка вязе.
Ранее станут пастись легконогие в море олени,
Раньше, в скитаньях пройдя родные пределы, изгнанник
К Арару7 парф испить подойдет, а к Тибру германец,
Чем из груди у меня начнет исчезать его образ.
Мы же уходим – одни к истомленным жаждою афрам,
И до британнов самих, от мира всего отделенных.
Буду ль когда-нибудь вновь любоваться родными краями,
Хижиной бедной моей с ее кровлей, дерном покрытой,
Скудную жатву собрать смогу ли я с собственной нивы?
Варвар – посевами. Вот до чего злополучных сограждан
Распри их довели! Для кого ж мы поля засевали!
Груши теперь, Мелибей, прививай, рассаживай лозы!
Козы, вперед! Вперед, – когда-то счастливое стадо!
Как повисаете вы вдалеке на круче тернистой,
Песен не буду я петь, вас не буду пасти, – без меня вам
Дрок зацветший щипать и ветлу горьковатую, козы!
Все ж отдохнуть эту ночь ты можешь вместе со мною
Свежие есть плоды, созревшие есть и каштаны.
Уж в отдаленье – смотри – задымились сельские кровли,
И уж длиннее от гор вечерние тянутся тени.
Страсть в Коридоне зажег прекрасный собою Алексис.
Был он хозяину люб – и пылал Коридон безнадежно.
Он что ни день уходил под частые буки, в прохладу
Их густолиственных крон, и своих неотделанных песен
"Песням моим ты не внемлешь, увы, жестокий Алексис!
Иль не жалеешь ничуть? Доведешь ты меня до могилы!
Даже и скот в этот час под деревьями ищет прохлады,
Ящериц даже укрыл зеленых терновник колючий,
К полднику трет чабер и чеснок, душистые травы.
Вторя мне громко, пока я слежу за тобою прилежно,
Пеньем цикад кустарник звенит под солнцем палящим.
Иль не довольно того, что гнев я Амариллиды
