— Никому… — и тут она вдруг вспомнила о Поликсене и Мавруше. Теперь, когда Нерецкий спасен, можно было и о них побеспокоиться. Вспомнила она также и о своих нижних юбках, оставшихся на ветках, — и тихо рассмеялась. Платье, в котором она была, годилось только на тряпки, и почему-то это радовало — нужно же хоть чем-то заплатить за счастье!
В дом на Миллионной они вошли, держась за руки. Следом Гришка вел пострадавшего в побоище Пашку.
Дворня всполошилась. Оказалось — никто не ложился спать, все выскочили в сени.
— Батюшки, барыня-голубушка! — запричитала Фрося. — Павла, дура, на извозчике приехала, кричит: беда, беда! А вы, голубушка наша, живы, целы!
— Идем, Фрося, в уборную, разденешь меня. Авдотья, Матрешка! Ставьте воду греть! Андрюшка, будешь служить с сего дня барину, — Александра показала на Нерецкого.
— Слава богу… — прошептала Татьяна, а Ильич перекрестился.
— Ездили-таки на поганый остров, — сказал он. — Говорил же! Что я на том свете барину Василию Фомичу скажу?
— Да ты нас всех переживешь! Андрюшка, раздевай барина! Подавай ему мыться!
Войдя в уборную и позволив снять с себя платье, Александра села в кресло. Вот и настал желанный час! Душа сгорала от любовного нетерпения.
Но оказалось, что Александра в пылу поисков и сражений не заметила приключившегося конфуза. Заметила Фрося и тихо засмеялась:
— Барыня-голубушка, до чего ж некстати…
— И впрямь… — расстроилась Александра. — Отчего только у нас, женщин, такое несчастье? Отчего с мужчинами не случается?
— У них, голубушка-барыня, свои беды. Особливо когда за пятьдесят.
— Молчи, охальница. Посмотри лучше, кружева с платья еще можно спасти?
— Штопать придется…
— Штопать! Мастерицу искать надо… или бог с ними, с кружевами… Забирай! Порежешь, отделаешь себе косынку.
— Голубушка-барыня! Косыночку надену на ваше венчанье!
Александра неожиданно для себя потянулась к Фросе и поцеловала в щеку. Горничная остолбенела.
— Воду тащи и вели ужин накрывать!
— Какой ужин, завтрак скоро!
— Ну, завтрак!
Коли не в объятия любимого — то хоть посидеть с ним рядом на канапе, угостить его, самой полакомиться, — решила Александра. Все равно ведь не заснуть.
Нерецкий после сиденья в подвале мылся долго и старательно. Он вышел в малую гостиную с мокрыми волосами, улыбаясь, как дитя. Александра устремилась к нему, обняла, прижалась, но не целовала.
— Подождем, не станем спешить, — сказала она. — Ну, рассказывай, все рассказывай!
— Да уж рассказал…
— Еще!
Сон сморил их, когда солнце уже вовсю светило и с улицы раздавались голоса дворников и извозчиков. Они так и заснули на канапе, почти в обнимку.
Будить никто не посмел.
Александра не знала, как быть. Она полагала, что Ржевский хоть записочку пришлет. Ведь коли не Денис Нерецкий, так письма из московских лож понадобятся ему. А он все не присылал. И второй день Нерецкий жил в ее доме, словно позабыв, что его показания необходимы для распутывания дела об измене.
Он наслаждался. Листал книги и альбомы, присаживался к клавикордам, пробовал распеться — беспокоился, что сидение в подземелье повредило голосу. Очень деликатно обнимал и целовал Александру.
А она, опомнившись после безумной ночи, вдруг засуетилась — съездила в часть, поговорила с частным приставом о розыске Поликсены, послала Гришку на Елагин остров искать следы Мавруши.
Пристав, наговорив комплиментов, дал обещание найти девицу. А Гришка вернулся ни с чем — Маврушу никто после того, как она сбежала из елагинского дворца, не видел.
Александра подумала сгоряча, что глупая смольнянка могла с горя утопиться. Этого только недоставало! Нужно было с кем-то посоветоваться — но с кем? Ехать к Федосье Сергеевне Александра попросту боялась — тетка не только изругает за пропажу, так еще и разнесет дурную новость по всей столице. Ехать к Ржевской, знающей повадки смольнянок? Но она наверняка знает, что подруга с шумом и криками забрала к себе Нерецкого, который должен давать показания по делу о измене. Елагин-то, поди, с перепугу, себя выгораживая, много чего во дворце наговорил. И, пожалуй, всех сумел убедить, что лишь по простоте своей оказал злодеям гостеприимство. И Ржевский во дворце, — а он мог бы что-то путное подсказать.
Мысль о том, что можно посоветоваться с женихом, Александре и в голову не приходила. Что может в этом случае придумать возвышенная душа? Тут нужна не музыкальная, а деловитая натура.
Однако Нерецкий мог что-то знать о Поликсениных столичных знакомствах. Девица ведь не была монахиней: смольнянки бывали и и при дворе, показывали свои актерские и музыкальные таланты, кого-то из них заранее намечали во фрейлины для великой княгини. Глафира Ивановна, конечно, знала больше, но к ней бы Александра поехала только в самом крайнем случае — хотя он, похоже, наступил.
Завести разговор о Поликсене было мудрено — всякий раз, собравшись, Александра отступала, не желав расстраивать Нерецкого.
Целый день прошел в платонических нежностях, музыкальных экзерсисах, дегустации лакомств и бесплодных попытках приступить к разговору.
