– Знаешь что? Я пойду в Деревянный театр! – вдруг решила Мавруша. – Я ведь актерка! У меня все получается, и роли играть, и плясать! Они возьмут меня, право, должны взять! Я им сцену из «Земиры и Азора» представлю – помнишь, как у меня ловко вышло? Сама государыня хвалила! Я буду играть на театре, получать жалованье, мы поселимся вместе и будем жить…
– Да если тебя и возьмут – сразу узнает родня. Твоя ненаглядная Сашетта тут же прибежит с полицией забрать тебя домой, – возразила Поликсена.
– А я к самому Дмитревскому пойду! Я ему монолог Федры прочитаю по-французски, или Сумарокова, монолог Ксении из «Самозванца»! Я не хуже тех актеров, что из Воспитательного дома взяли! Мне государыня аплодировала, Великий князь серьги прислал! И можно под заемным именем выступать, даже просто под именем – как раньше делалось. Мадмуазель Мавра… нет, надобно красивое имя приискать… мадмуазель Евгения? На французский лад – мадмуазель Эжени? Хорошо я придумала?
– Ай, Сташка… неужто не понимаешь?.. Дмитревский за тебя не вступится, – горестно сказала Поликсена, и Мавруша осеклась: подружка уже знала о горестях и заботах суетного мира то, что ей, Мавруше, было пока недоступно, и приходилось верить на слово. Однако сдаваться она не желала – да и подруге не могла позволить.
Она всегда тащила за собой Поликсену – и в учебе, и в танцевальном зале, и на репетициях, и в проказах. Подруга была редкостно хороша, но как-то нетороплива, даже ленива, и Мавруша успевала множество дел переделать, пока та только садилась за рабочий столик и придвигала к себе пяльцы. Особых артистических талантов ей тоже Бог не дал, но Мавруша умела подластиться к воспитателям, чтобы на сцене они оказались в паре, и играла за двоих, Поликсене оставалось только улыбаться, поворачиваться и делать старательно заученные жесты. Даже когда красавица забывала слова роли, Мавруша выручала какой-нибудь занятной выходкой, гримаской, неожиданным движением, жестом, чтобы дать Поликсене время прийти в себя.
И странно было, что именно Поликсена, по виду – бесстрастная полноватая блондинка, вдруг натворила таких дел, а Мавруша, от которой можно было ожидать самых причудливых поступков, еще даже ни с кем не поцеловалась.
– Понимаю – что ты нарочно сама себе все выходы закрываешь, чтобы сидеть в тупике и плакаться на судьбу! Нельзя же так! – крикнула Мавруша.
На это Поликсена не ответила, а только высвободилась из подружкиного объятия. Затем она сняла шаль и, опрятно сложив, повесила на спинку кресла. Под шалью на ней было простое платье, без фижм, темно-зеленое, зашнурованное очень слабо.
Сев на край дивана, Поликсена склонилась, чтобы расстегнуть туфли – и не достала до пряжки рукой. Тут же Мавруша стремительно опустилась перед ней на колени и помогла.
– Совсем плохо… – сказал Поликсена. – Даже обиходить себя не могу… что дальше будет?..
– Это естественно, – тоном взрослой и опытной женщины отвечала Мавруша. – Вставай, поворотись, расшнурую.
Когда платье упало к Поликсениным ногам, обозначился под сорочкой округлившийся стан и выпуклый живот.
– У меня ноги сильно опухли? – спросила Поликсена. – Если совсем разбухнут, мне ходить не в чем, хоть за лаптями на торг посылай.
– Да, с туфлями беда, – согласилась Мавруша, разглядывая и трогая щиколотки подруги. – Нужно добыть чьи-то разношенные. Я добуду! Умывайся и ложись. Хочешь – уксусом покурю?
Пузырек с ароматным уксусом стоял на ее туалетном столике, там же была подходящая для этого дела ложка.
– Покури, пожалуй.
Пока Мавруша наливала уксус в ложку и грела эту ложку на огоньке свечи, Поликсена снова заплакала.
– Да перестань же, не огорчай младенчика! – прикрикнула Мавруша.
– Да уж огорчила – никогда он родного батюшки не увидит… Отчего я такая дура?..
– Оттого, что нас учили физике с архитектурой, а не родней считаться. Ты ни в чем не виновата, Мурашка, решительно ни в чем! Разве ты могла знать?..
– Должна была знать! Кабы знала – и беды бы не случилось! Сташка, это меня Бог наказал…
– За что? За что тебя наказывать? Давай еще раз все обсудим. Садись, я тебя укрою.
– Не надо, мне жарко.
– Как угодно. Ну вот привезли тебя в Москву. Из нашего Смольного – прямиком сюда. Ты одиннадцать лет родни не видала! Ты о ней и не думала никогда! А ее там – сто человек! Да что – сто? Двести или триста! Можно ли всех сразу узнать и запомнить? И когда тебе толкуют, кто чей дядя или кузен, кто с кем в свойстве, тоже сразу не упомнишь. Хорошо еще, что жениха научишься в толпе узнавать! Да – еще ведь и женихова родня! То-то в голове у тебя была путаница!
