Упоминание М. в беседе с Иваном Бездомным "этого проклятого вкладного листа в газету", где был напечатан фрагмент романа о Понтии Пилате, вызвавший шквал критики, - намек на публикацию 1 октября 1932 г. отрывка из пьесы "Бег" в ленинградской "Красной газете". Подчеркнем еще раз, что именно кампания, развернутая против "Бега" в 1928-1929 гг., привела в конечном счете к снятию с репертуара всех пьес драматурга.
Финал судьбы М. полемичен по отношению к судьбе Фауста в поэме Гёте, где ангелы уносят в свет бессмертную сущность главного героя:
Спасен высокий дух от зла
Произведеньем божьим:
Чья жизнь в стремлениях прошла,
Того спасти мы можем.
А за кого любви самой
Ходатайство не стынет,
Тот будет ангелов семьей
Радушно в небе принят.
У Булгакова же М. уготован только Лимб, пространство между Адом и Раем, где обитают души младенцев, умерших без крещения, и невольные грешники. В поэме Ангелы с Фаустом Лимб минуют, устремляясь к райским высотам, где парят души невинных христианских блаженных младенцев:
Вон над вершиною
Этой скалистой
Нечто невинное.
След чей-то чистый.
Мгла тонкостенная,
И в промежутке
Души блаженные,
Дети, малютки.
Чуждые бремени
Горестей лишних,
Дышат вне времени
Славою в вышних.
Ощупью шарящей
Дух для начала
Пустим в товарищи
К братии малой.
М., в отличие от Фауста, в последний скалистый приют несут не Ангелы, а Воланд со своей свитой. У Гёте любовь меняет природу сатаны и заставляет его не препятствовать добру:
Наша сторона отбила
Душу у нечистой силы,
В бегство обратив лукавых
И цветами закидав их.
Вместо адских мук, с печалью
Боль любви они познали.
Перед ней сдалась природа
Сатаны, их коновода.
Он не снес ее укола.
Милосердье побороло.
В "Мастере и Маргарите" потусторонние силы в лице Воланда не только не препятствуют добру, но прямо исполняют просьбу Иешуа Га-Ноцри наградить М. покоем.
Последний приют М. напоминает следующие слова Екклесиаста: "В тот день, когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно; и запираться будут двери на улицу; когда замолкнет звук жернова, и будет вставать человек по крику петуха и замолкнут дщери пения; и высоты будут им страшны, и на дороге ужасы; и зацветет миндаль, и отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы; - доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем. И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу, Который дал его". (Еккл., 12, 3-7). В финале булгаковского романа, когда "ни скал, ни площадки, ни лунной дороги, ни Ершалаима не стало вокруг", М. и Маргарита "увидели обещанный рассвет. Он начинался тут же, непосредственно после полуночной луны". Главные герои "в блеске первых утренних лучей миновали ручей и двинулись по песчаной дороге" к вечному дому - месту пребывания души М., его бессмертного гения.
В описании той награды, что ждет М. в последнем приюте, возможно, отразился пушкинский отрывок "Осень" (1833):
Ведут ко мне коня;
в раздолии открытом,
Махая гривою, он всадника несет,
И звонко под его
блистающим копытом
Звенит промерзлый дол
и трескается лед.
Но гаснет краткий день,
и в камельке забытом
Огонь опять горит
то яркий свет лиет,
То тлеет медленно
а я пред ним читаю
Иль думы долгие в душе моей питаю.
И забываю мир - и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим
волненьем,
Трепещет, и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным
проявленьем
И тут ко мне идет незримый
рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу,
перо к бумаге,
Минута - и стихи свободно потекут.
После Великого бала у сатаны Коровьев убеждает Маргариту и своих товарищей, "как приятно ужинать вот этак, при камельке, запросто... в тесном кругу..." А в финале М. окружает "незримый рой гостей" - персонажей будущих произведений.
Укажем также, что история М., как и история гетевского Фауста, среди прочего, воплощает в себе ритуалы Масонства.
М. с помощью поэтической интуиции угадывает евангельскую истину, затемненную трудом многих поколений ученых, которые пытались рационально объяснить не укладывающиеся в пределах одного только разума высшие духовные побуждения. М. подтверждает постулат, сформулированный немецким поэтом-романтиком Новалисом (Фридрихом фон Гарденбергом) (1772-1801) в посмертно опубликованных "Фрагментах" (1907): "Поэт постигает природу лучше, чем разум ученого".
