За двадцать пять веков философии, от Гераклита до нас, никогда никому, кроме нескольких "безумцев", не приходило в голову то, о чем я сейчас говорю. Разве это не чудо из чудес дьявольских? Сколько философских систем - и ни одной троичной (строго говоря, троичность присутствует у современника Мережковского Флоренского, но, как и у автора "Тайны Трех", философия у него не складывается в философскую систему. - Б. С.)! Монизм, дуализм, плюрализм - все, что угодно, только не это. Как будто мысль наша отвращается от этого так же неодолимо, как наша евклидова геометрия - от четвертого измерения, и тело наше - от смерти.
Три - число заклятое. Кто произносит его, хотя бы шепотом, тот ополчает на себя все силы ада, и каменные глыбы наваливаются на него, как подушки, чтобы задушить шепот.
Под "трижды светящим Светом" рычит, скалит зубы, корчится древний Пес, Мефистофель: помнит, что уже раз опалил его этот Свет, и знает, что опалит снова.
И все мы, песьей шерстью обросшие, дети Мефистофеля, корчимся: знаем и мы, что испепелит нас Молния Трех".
В момент грозы в М. и М. соединяются все три мира. Иван Бездомный в сумасшедшем доме видит сон: сцену казни Иешуа, заканчивающуюся грозой. Именно здесь, в "доме скорби", внимает истине, угаданной гениальным Мастером, незадачливый поэт. И со сцены грозы начинает чтение возродившейся из пепла волей Воланда тетради сожженного романа. В тот момент главные герои М. и М. пребывают как бы в трех мирах. Они вернулись в московский мир, но одновременно остаются в потустороннем, ибо находятся во власти сатаны и его свиты. А чтение романа о Понтии Пилате переносит их в ершалаимский мир.
Также и в финале романа гроза предрекает уход Маргариты и Мастера в мир Воланда, где они вновь соприкасаются с Пилатом и Иешуа. А верный пес Банга, сидящий у ног прокуратора в последнем каменном приюте Понтия Пилата, не является ли одновременно скрытым воплощением Мефистофеля-Воланда?
Может быть, "соединяющая Молния Трех" - это и любовь-молния, соединяющая Мастера и Маргариту, и та молния, что сверкает над Ершалаимом в момент смерти Иешуа.
Слова же Мережковского о рыбе, забывшей, что такое вода, скорее всего, вдохновили Булгакова на фразу в знаменитом письме Правительству от 28 марта 1930 г.: "...Если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она (свобода слова. - Б. С.) ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода". Ведь и Мережковский этим образом иллюстрировал отсутствие духовной свободы у современного человечества.
В "Тайне Трех" особое внимание уделено древнеегипетскому богу Осирису и вавилонскому богу Таммузу. В М. и М. Берлиоз в разговоре с Бездомным перед появлением Воланда упоминает "египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли" и "финикийского бога Фаммуза", а также "про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике" и чью фигурку лепили из теста. Во второй книге трилогии Мережковского, "Тайна Запада" (1930), речь идет и об этом ацтекском боге, только назван он несколько иначе - бог Солнца Вицилопохтли, причем описывается кровавое жертвоприношение ему (во время которых и приготовляли фигурки божества из маисовой муки): "Ночью, при свете факелов, жрец, закутанный с головой в черную одежду, вроде монашеской рясы, возводит обреченную жертву по лестнице тэокалла, пирамидного храма, на вершину его с часовенькой бога Солнца Вицилопохтли (Huitzilopochtli), укладывает, связанную по рукам и ногам, на вогнутый жертвенный камень-монолит, так что ноги свешиваются с одной стороны, а голова и руки - с другой, вспарывают грудь кремневым ножом - камень древнее, святее железа, - вынимает из нее еще живое, трепещущее сердце, показывает его Ночному Солнцу - незримому, всезрящему, - сжигает на жертвенном огне, мажет кровью губы свирепого быка и окропляет ею стены храма".
У Булгакова председатель МАССОЛИТа как бы приносится в жертву грозному мексиканскому богу. В пути к роковому трамвайному турникету ему светит закатное, "ночное" солнце в начинающихся сумерках. Гибнет Берлиоз от железа трамвайных колес на каменном жертвеннике - булыжной мостовой, последнее, что он видит, - это "подзлащенная луна". Трамваем несчастному не только отрезало голову, но и изуродовало грудную клетку, в точности как у жертв, приносимых Вицлипуцли. В прозекторской же "помутневшие открытые глаза" мертвого Берлиоза "уже не пугал резчайший свет" искусственного солнца множества тысячесвечовых ламп. Солнца, кстати сказать, рожденного фантазией Булгакова. Ведь так ярко ни одну прозекторскую в мире не освещают.
