Рыцари наши лавром повиты!
Да живет вечно Речь Посполита!
Подобное изображение "панов", очевидно, было неприемлемым, и неслучайно "польские сцены" были исключены из сделанного в конце 1938 г. радиомонтажа оперы.
Даже польский ротмистр Зборовский, пытающийся предательски убить Пожарского, - это далеко не ходульный злодей, а скорее рыцарь, ослепленный блеском славы и в погоне за ней использующий, хотя и не без колебаний, любые средства и умирающий без раскаянья: "О нет! Не каюсь я ни в чем... и смерти не боюсь... лавром повиты... лавром... Гетман! мне душно... Гетман, где моя слава?.. (Затихает)". Булгаков решает ту же проблему, что и Лев Толстой (1828-1910) в "Войне и мире" (1863-1869) в образах Наполеона и Андрея Болконского, стремящегося к своему "Тулону", причем автор М. и П. приходит к выводу о никчемности славы, добытой ценой смерти других людей.
Бояре - сторонники польского королевича Владислава (будущего короля Владислава IV)(1595-1648), избранного на русский престол, - не жалкие изменники, а люди, по-своему верные долгу. Например, боярин Федька Андронов после поражения поляков в финале восклицает: "Убьют меня, Илья, убьют, не пожалеют! За что, Илья? Ведь присягал я Владиславу и свято я держал присягу! За что, владычица, за что?". Кстати, вопреки исторической правде плохого боярина зовут уменьшительно Федькой, тогда как хорошего сына посадского Илью Пахомова - полным именем, хотя в действительности в начале XVII в. все было наоборот: боярин назывался полным именем, нередко и с отчеством, а посадский сын - только уменьшительно-уничижительным.
В редакции либретто, законченной 20 июля 1936 г., Пожарский высказывал больше жалости к погибшему Зборовскому, чем в окончательном тексте. Приемная дочь Минина Мария снимала с себя черный платок и накрывала им тело погибшего ротмистра. Так же смерть покрывала черным платком ночи главных героев в финале "Мастера и Маргариты". В этой редакции в сцене с пленными поляками и изменниками-боярами Булгаков призывал "милость к падшим": "НАРОД. Не бей голодных, безоружных! Берите в плен их! ПОЖАРСКИЙ (Трубецкому). Князь, обещай, что их не тронут! ТРУБЕЦКОЙ. Целую крест на этом. ПОЖАРСКИЙ. Ведите в плен их!" В окончательном тексте все эти мотивы по цензурным причинам были смягчены.
Поскольку о присяге царю - в данном случае Владиславу - в М. и П. говорят лишь сторонники поляков, а Минин с Пожарским, равно как и другие ополченцы, о царях - будь то Романовы или какие-нибудь иные - из-за очевидных цензурных соображений помалкивают, то польский лагерь в либретто оперы легко ассоциируется с белым движением в России времен гражданской войны, а ополчение Минина и Пожарского - с красными. Вероятно, в этом одна из причин, почему поляков и их сторонников Булгаков изобразил в М. и П. не без доли благородства, как и героев пьесы "Дни Турбиных". Другой причиной здесь, возможно, явился интерес драматурга к польской культуре, в частности, к творчеству Г. Сенкевича, а также постепенное ослабление негативного образа поляков, сложившегося, скорее всего, еще до революции и в первые послереволюционные годы.
Асафьев из-за нездоровья все откладывал приезд в Москву и оказался здесь только в середине января 1938 г. 16 января Е. С. Булгакова записала: "Вчера наконец появился Асафьев. Пришел. Длинный разговор. Он - человек дерганный. Трудный. Но умен, остер и зол.
Сыграл сцену из "Минина" - Кострому.
Играет настолько хорошо, что даже и музыка понравилась" (очевидно, к композиторскому творчеству Асафьева третья жена драматурга относилась прохладно).
