Киевляне сидели по домам, опасаясь высовываться и попасть в облаву. Новая власть заставляла жителей города выходить на работу, дабы оживить торговлю, почту, телеграф. У Таси была справка о туберкулезе. А доктора Булгакова красные не тронули. Переждав несколько дней, он продолжил заниматься частной практикой.
Куда подевались продукты и товары, изобиловавшие при немцах? Магазины и лавки были закрыты, рынок едва торговал по немыслимым ценам. Тася с сестрами Михаила ходили по селам, выменивая вещи на крупу:
Вернувшись, рассказывала со смехом, как деревенская баба, пересмотрев продаваемые Тасей платья, ткнула пальцем в браслет на ее руке: «Я оце хочу!»
— Соображает баба, нашим счастьем прельстилась.
Михаил странно посмотрел на украшение:
— Эта вещица непродажная, как неразменный золотой. Учти, Таська, ее потеряешь, а с ней и меня.
…Город, и особенно интеллигенция, ждали белых. И дождались. С хлебом-солью встречали восседавшего на белом коне генерала Бредова. На следующее утро в город вернулась жизнь: открылись магазины, кафе, вмиг засияли заколоченные при Петлюре и большевиках витрины. У дверей ресторанов выросли швейцары. На улицы вышла нарядная толпа. Однако вслед за эйфорией возвращенного благоденствия последовало разочарование. Белые проводили обыски, аресты, выявляя большевистских приспешников. Многие склонялись к мысли, что власть красных, может, и к лучшему, ведь нужна же была встряска России? Но недолго жили иллюзии.
— …Это невозможно. Невозможно, я говорю! Слухи, враки! Не может быть! Не верю! Не хочу верить! — Иван Павлович Воскресенский прямо из передней, не замечая открывшего ему Ваню, прошел в гостиную Булгаковых. Галстук съехал набок, лицо в красных пятнах. — Варя дома валерьянку пьет, а я говорю — невозможно! Потому что ежели такое возможно, то уж… извииите… — Он развел руками и упал на стул, промокая носовым платком взмокший лоб.
Вся семья была в сборе. И тихо было, как на похоронах.
— Мы уже знаем. Это правда, — сказал Михаил, получивший страшное известие от Сынгаевского, снабжавшего верной информацией. — Романовы уничтожены. Варварски, немыслимо, жестоко. Все. С врачом и челядью. — Михаил, несмотря на июльскую жару, приложил ладони к изразцам холодной печи. — Морозит как…
— А у нас билеты на Вертинского. В летнем театре выступает… Пропали… — пролепетала Тася.
— Тебе… тебе никого не жалко! Это живые люди, дети! Это монарх — помазанник божий!
— Звери! Звери! — рыдала Варя. — Наследник — совсем мальчик. А девочки, девочки-то в чем виноваты?.. Господи!
— Этот шаг, — внятно и раздельно произнес Михаил, — это страшный шаг. Против народа, против Бога. Против всего, что есть человеческого в человеке. Большие испытания будут еще. «Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь».
В августе прошел слух, что возвращается Петлюра. Булгаковская молодежь ушла прятаться в лес. Нашли сторожку с печью и, замирая от страха при каждом шорохе, стали ждать. Убийство петлюровцами жида, запечатлевшееся пожизненным кошмаром в памяти Михаила, не оставляло сомнения, что подобная участь постигнет всех их, стоит лишь попасть в руки убийц. С заветной браслеткой на запястье, он мрачно смотрел на августовскую плодоносную щедрость природы, в душе прощался с выпавшей ему в жизни радостью. Подошел, обнял Тасю:
— Все же и хорошее было. Не все же мы испоганили? А? — вопросительно заглянул в ее глаза и вдруг поцеловал в губы.
Через неделю пришло известие — белые взяли город!
И вот они снова стояли в гостиной своего дома, крестясь на родные стены, — изголодавшиеся беженцы.
— А это что за погром? — Михаил позвал Тасю в спальню, включил стоявшую на тумбочке лампу. Яркий свет обнажил убогую картину бегства — хаос раскиданных, брошенных в спешке вещей.
— Собиралась, торопилась, побросана все. — Тася подбирала с пола какие-то бумаги и тряпки.
— Абажур! Зачем ты сорвала с лампы абажур? Запомни, этого ни в коем случае делать нельзя. — Михаил нахлобучил на лампу розовый колпак, и в комнату вернулось покойное тепло.
Позже Булгаков напишет: «Никогда, никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте — пусть воет вьюга. — Ждите, пока к вам придут».
Варя ходила печальная — проводила переодевшегося в штатское платье мужа в Москву. Карум метался от власти к власти. Служил у белых, затем стал работать на красных, а когда снова пришли белые, спешно уехал из Киева — боялся ареста.
— Перестань реветь, Варя, он же скользкий как уж, вывернется, — успокаивал сестру Михаил.
— Ты не любишь Леонида. Вы все его не любите!
— Ну, знаешь ни, если ты сама не видишь… — Махнув рукой, Михаил вышел из комнаты.
Да, мужа Вари в семье не любили. Тася вспомнила неприятную сцену за обедом, когда с приходом белых на столе появились забытые деликатесы.
