…В октябре завершенная повесть под названием «Роковые яйца» была отдана в издательство «Недра» и вскоре опубликована.
Михаил решил зайти к Юрию Слезкину с Любой — они же были давно знакомы.
— Привет! — Юрий, державший в руках пальто, не улыбнулся гостям. — Уж извините, принять не могу. Жена с сыном ждут меня в парке, к ушному доктору собрались пойти.
Они вышли вместе и попрощались холодно. Михаил, недоумевавший по поводу такого поведения друга, заехал позже и вызвал его на откровенный разговор:
— Скажи честно, Юра, ведь ты нарочно из дома ушел. Мы с Любой поняли.
— А что еще поняли?
— Что не хочешь видеть кого-то из нас.
— Не хочу видеть вас вместе. Это понятно? Твоя жена — Тася. Мы с Ириной другой не знаем.
— Была Тася, станет Люба.
— Так далеко зашло?
— А в чем, собственно, дело? Я что, первый мужчина, который, прожив с одной женой одиннадцать лет, полюбил другую женщину?
— Выходит, необоримое взаимное чувство… — Юрий недобро усмехнулся.
— Гадкая усмешка. Если так… — Михаил поднялся. — Ну извини, нам больше видеться не стоит.
— Миша… — Юрий поймал его за рукав, вернул на место. — Я думаю, мы друзья. А друг имеет право… Имеет право быть честным даже в весьма щепетильных обстоятельствах. Что ты знаешь о Белозерской?
— Решительно все. Вот уже месяц, как мы впились друг в друга, словно встретились после долгой разлуки… Она для меня все.
— Про Есенина, про Бальмонта рассказывала? Как он на заре приходил к ней стихи читать… Про танцы в перьях в парижском кафешантане?
— Рассказывала… Что ж в этом дурного?
— Слушай, Миш… Это практичная, много повидавшая женщина. Ее He-Буква притащился с ней из Берлина чисто формально, она в Германии оставила свою любовь — сама мне говорила. Неужели ты не видишь, что она приглядывается к мужчинам, подыскивая следующего «спутника жизни», желательно из известных литераторов.
— Спасибо за комплимент насчет «известного». Но в чем вина Любы? Все мы находимся в постоянных поисках лучшего.
— Вначале она с Юркой Потехиным начала крутить, потом ко мне подъезжала с этим Бальмонтом и прочими парижскими выступлениями в перьях. Но у меня жена и Сашка — семья, которая мне очень дорога. Меня ахами да вздохами не пробьешь. А тут ты подвернулся. Влюбчивый такой, такой не обремененный семейством… Вот уже и жениться собрался. Женись, но знай: ко мне в дом с новой женой не приходи.
Михаил побагровел, голос перешел на крик:
— Найдется к кому нам ходить! На гениальном писателе Слезкине свет клином не сошелся.
Булгаков уверял Татьяну, что никогда от нее не уйдет, но предупреждал: «Если встретишь меня на улице с дамой, я сделаю вид, что с тобой не знаком». Она знала, что муж активно флиртует с поклонницами. Но на этот раз, похоже, дело серьезное. Тася боялась начинать разговор о Белозерской.
Видела — Михаил ждет повода поставить вопрос ребром. Что ж, она привыкла делить его с другими женщинами. Но оставаться брошенной женой ой как обидно. Тасина привязанность к мужу была привязанностью к единственному в ее жизни мужчине, единственному близкому человеку, нуждающемуся в ее помощи. Никто, кроме него, ей был не нужен, ничем, кроме заботы о нем, занять себя она не могла.
И, кроме того, совершенно не представляла, как жить одной. Ни работы, ни денег. Может, лучше потерпеть, спрятать ревность, и все само сойдет на нет’, как уже не раз сходило? Она стояла на кухне у горящей керосинки с дымившей уже сковородой, пока Аннушка не дернула ее за подол:
— Эй, девка, спишь, что ли? Так всю кухню, чего доброго, спалишь! Иди корми углями своего благоверного, авось злее не станет. А тут запах людям портить нечего.
Тася принесла в комнату обед: жаренный со шкварками картофель — любимое блюдо Михаила.
— Ты уж прости, задумалась. Подгорело малость.
Он приподнял и опустил крышку:
— Знаешь же, что у меня больной желудок. Специально жирное готовишь? Да еще и горелое.
Тася обомлела. Так радовалась, что купила кусок отличного сала. И картошка немороженая.
— Горелое я съем. Здесь на дне прихватилось только. — Она собрала на свою тарелку темные ломти. — Прелесть! Как раз такое люблю.
Михаил молча встал из-за стола, переместился на будуарный диванчик, составлявший гордость обстановки.
— Желудок заболел? — растерялась Тася. — Это от ревматизма?
— Не говори глупости! Какой, к чертям, ревматизм? — У него на шее вспухли жилы. — Да, у меня слабое здоровье. И жена могла бы проявить хоть каплю внимания.
— Я, я… — Тася захлебнулась рыданиями, спрятала лицо в передник.
— Ладно, хватит с нас этих сцен. Давно уже договорились. Я подаю на развод.
— Из-за той самой, — Тася поперхнулась, — той, что ночевать приводил?
— У нее есть имя… Да, мы с Любой решили пожениться. Она удивительная женщина. Не мыслю без нее жизни.
— Я, выходит, мешаю. — Тася открыла мокрое, злое лицо. — Меня выкинуть можно. Поматросил и бросил. Не нужна больше. У тебя теперь другая жизнь.
— Да, другая. Пойми наконец, я литератор, и моя жена должна разделять мои интересы. Соответствовать образу жизни… Не обижайся, пожалуйста… Ты…
