Книга воспоминаний Любови Евгеньевны Белозерской-Булгаковой – писательницы и литературного деятеля, второй жены Михаила Афанасьевича Булгакова, – это уникальный текст, написанный хорошим литературным слогом с увлекательной интонацией, полный обаяния автора, доброго юмора, метких замечаний и с теплом описанных портретов близких и родных людей.В нее входят три произведения: «У чужого порога» рассказывает о вынужденной эмиграции Любови Евгеньевы в Константинополе, Берлине и Париже, именно эти воспоминания и послужили для Михаила Афанасьевича Булгакова источником вдохновения при написании пьесы «Бег»; «О, мед воспоминаний…» – самые большие по своему объему, нежные и полные любви воспоминания о жизни с Михаилом Булгаковым (частично под названием «Страницы жизни» были изданы в сборнике «Воспоминания о Булгакове» в 1988 году); «Так было…» – воспоминания о работе с известным советским ученым, историком Евгением Викторовичем Тарле. Книга также содержит очерк жизни Любови Евгеньевны Белозерской-Булгаковой, написанный ее племянником Игорем Владимировичем Белозерским.В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024
© Государственное бюджетное учреждение культуры
г. Москвы «Музей М. А. Булгакова», фотографии, 2024
© Наппельбаум М. С., наследники, фотопортрет, 2024
…Две ступеньки ведут к резной овальной двери в кабинет Михаила Афанасьевича на Большой Пироговской улице. Он сидит у окна. В комнате темновато (первый этаж), а я стою перед ним и рассказываю все свои злоключения и переживания за несколько лет эмиграции, начиная от пути в Константинополь и далее.
Он смотрит внимательным и требовательным глазом.
Ему интересно рассказывать: задает вопросы. Вопросы эти писательские:
– Какая толпа? Кто попадается навстречу? Какой шум слышится в городе? Какая речь слышна? Какой цвет бросается в глаза?..
Все вспоминаешь и понемногу начинаешь чувствовать себя тоже писателем. Нахлынули воспоминания, даже запахи.
– Дай мне слово, что будешь все записывать. Это интересно и не должно пропасть. Иначе все развеется, бесследно сотрется.
Пока я говорила, он намечал план будущей книги, которую назвал «Записки эмигрантки». Но сесть за нее сразу мне не довелось.
Вся первая часть, посвященная Константинополю, рассказана мной в мельчайших подробностях Михаилу Афанасьевичу Булгакову, и можно смело сказать, что она легла в основу его творческой лаборатории при написании пьесы «Бег»…
Как ни тепло чужое море.
Как ни красна чужая даль,
Не ей поправить наше горе,
Размыкать русскую печаль!
Разве можно унести землю
Родины на подошвах своих башмаков?
Хрипло и, как мне показалось, зловеще прозвучал последний гудок. В утробе парохода что-то заворчало. Он дрогнул и стал медленно, словно конфузясь, бочком отходить от одесской пристани. Еще кто-то, прощаясь, махал платком, еще кто-то кричал последние, уносимые ветром слова, но расстояние между пароходом и берегом неумолимо ширилось. Черная полоса воды все росла, росла, зачеркивая прошлое… Французский пароход «Дюмон Дюрвиль», привезший в Одессу тех русских солдат, которые застряли во Франции еще со времени Первой мировой войны, принял на свой борт группу
«русских ученых и писателей». Ученого среди них не было ни одного. Небольшой упитанный средних лет человек с округлыми движениями и миловидным лицом, напоминающим мордочку фокстерьера, – поэт Дон-Аминадо (Аминад Петрович Шполянский) – вел себя так, будто валюта у него водилась в изобилии и превратности судьбы его не касались и не страшили.
Аминад Петрович старался держаться поближе к коммерсанту Aгe, тоже попавшему в группу «русских ученых». Ага, красивый, раскормленный караим, вез с собой жену, брата и хорошего круглого ребенка, плюс большой багаж и много брильянтов. – Я пойду посмотрю, как отгружают мой большой багаж, – говорил он сочным баритоном, подходя то к одному, то к другому пассажиру. «Большой багаж»! Этими словами как бы утверждалась прочность, незыблемость бытия. Остальным грузить было нечего: в легких чемоданчиках уместилось все их добро. Приват-доцент и публицист Миркин-Гецевич, ближайший помощник профессора Овсянико-Куликовского по выпуску в свет большой белогвардейской газеты в Одессе, производил впечатление тоже человека налегке. Но все знали, что его богатый тесть, бывший столичный издатель Поляков, только что отбыл с семейством на «Ллойде
Триестино» в Италию. «Да, но у Миркина – тесть! Тесть Миркина», – слышалось то здесь, то там. У борта маячила длинная нескладная тощая фигура художника Николая Владимировича Ремизова, известного по журналу «Сатирикон» как Ре-Ми. У этого, кроме таланта, бойкой жены Софьи Наумовны и увальня-пасынка Лени, ничего за душой не было…
Когда пассажиры разместились в трюме третьего класса – первый и второй сгорели еще на стоянке в Одессе, – установился свой, с мелкими заботами и интересами быт.
Это подражание Вере Инбер:
и коллективное творчество по пути из Одессы в Константинополь. «Рагу из обезьяны» – мясные консервы, прозванные так во французской армии…
В наступивших сумерках стало особенно грустно, и показалось, что прошлого не было. Не было ни семьи, ни школьных лет, ни Петербурга – ничего. Просто посадили на этот потрепанный пароход и сказали: «Живи!» А как жить?..
По палубе прохаживался Дон-Аминадо с мадам Агой.
