Володя Куварин был самоучкой. Он прошел всю войну, и Р. хорошо запомнилось, как в Польше, перед тем как идти в собор Матки Боски Ченстоховской, Володя показал дом вблизи собора, где был их госпиталь, где он лежал в Ченстохове, получив очередную дырку…
– Я здесь кантовался три месяца, – сказал он.
В Бога Володя так и не поверил, а к театру приник, как однолюб…
Начав макетчиком, Куварин стал первым завпостом города. Собрав лучшую в городе библиотеку старых книг о постановочной части, он, как никто, владел ремеслом осуществления замыслов. Несколько раз помогал Товстоногову воплотить его художнические проекты. Несколько раз делал декорации сам. «Кулибин», – сказал о нем Кочергин в добрую минуту.
А Эдик Кочергин – самородок, Божий дар с высшим образованием. И у него в голове был свой театр, который оказался востребованным тем же Гогой.
Они враждовали без устали и по любому поводу, потому что не могли не враждовать по самой своей противоположной природе, Володя и Эдик… Они привыкли к вражде и полюбили ее как часть своей судьбы…
– Володя, – сказал Кочергин, – нужно взять шандалы из «Мольера»…
– Это плохо, – сказал Куварин.
– Мне Гога велел придумать что-то для Копеляна, – сказал Эдик.
– Так придумай, – сказал Володя.
– Я придумал, – сказал Кочергин.
– Тогда делай, – сказал Куварин.
– Тогда не мешай, – сказал Кочергин.
Однажды Эдик не сдержался и в ответ на куваринские выпады стал крыть его матюками и крыл без остановки минут тридцать, не делая пауз и мобилизовав весь свой запас. Запас был хорош – беспризорное военное детство, воровские малины, скитанья, детприемники, побеги, детские дома…
Куварин оторопел. Потом стал бегать по макетной, не зная, что сказать. Наконец, остановился и торжествующе сказал Кочерге:
– Я тебя на партбюро вызову!
Эдик сказал: «Вызывай», – и построил еще одну матерную высотку.
Володя пришел к Товстоногову и стал жаловаться на Кочергу.
Гога сказал:
– А вы не знаете, что у него три тюрьмы, два лагеря и пять побегов?
Гога, конечно, наврал, но с тех пор Володя поутих. С тех пор они стали существовать параллельно, стараясь не слишком мешать друг другу.
Эдик Кочергин сказал Адилю Велимееву:
– Вешаем шандалы из «Мольера»… Задергиваем французским тюлем… Опускаем полотнище… На него крепим портрет…
Евсей Кутиков дал тихое «мерцанье»…
«Смерть актера» – так назывался спектакль, продолжение булгаковского «Мольера», на который собрался весь город…
Даже Романов надел черную повязочку, постоял на сцене…
До отказа набитый зал и толпа на Фонтанке…
Потом был первый вечер памяти…
Память о Монахове туманна. В начале 90-х годов было опубликовано несколько романтических писем Николая Федоровича, обращенных к Елизавете Викторовне Половниковой, в одном из них – о встрече с Р.А. Шапиро, которого Монахов называл Шапирузи:
