– Ага! Значит, всё-таки они есть? – обрадовался Петя и смело приблизился на расстояние шага. – Есть! Как не быть! Ну а чего ж вы мёрзнете тогда? В платок замотались! – и он, остановив ладони в паре сантиметров от Ирининых плеч, «бесконтактно» встряхнул их. – Очнитесь! Живите! Рисуйте! Ведь у вас талант! У вас оттенок кожи талантливого человека! У вас разрез глаз талантливого человека! Не верите? А ну пойдёмте-ка со мной!
Не тронув и пальцем, но всю объяв своей волей, Петя вывел её из дому на ступени. С тузинского крыльца, если прицелиться между яблонями, были видны дали.
– Вон там вот, глядите, где березняк, там, за ним, – Москва! Там, Ирин, люди! Там – я! Берите себя в руки, ломайте! Обломите сухую ветвь и пустите соки по живой, иначе будете через десять лет старой каргой! Не страшно? Переломите! А я вам помогу! Слово чести! – Тут он сжал всё-таки её плечики и тряхнул наяву.
– А ну пустите! Что вы меня трясёте! – вскричала Ирина и вполне боеспособно вырвалась.
Петя мгновенно опустил руки по швам.
– Ирин, да я не трясу… Виноват!..
Он раздосадованно посмотрел вслед исчезнувшей за дверью хозяйке, пару секунд помедлил и, сорвавшись, ринулся в дом.
– Ирин! Ну простите же вы меня! Извините! Я и не думал! Клянусь! Разрешите загладить! Пожалуйста! – городил он и, тесня ошеломлённую Ирину, прорвался в гостиную. – Я вам сыграю, хотите? Я же не играю – бросил! Но для вас готов! Для вас – всё!
Охапкой он снял с рояля и швырнул на диван ноты Тузина, переставил на стол подсвечник, придвинул табурет и сел. Рояль был Петиным смертельным оружием, кольцом власти. Всего, что по той или иной причине не получалось выторговать словами, он мог добиться игрой.
– Подождите! Николай Андреич спит! – в отчаянии крикнула Ирина.
Но нет. Уже треснул, как гигантский костёр, звук расстроенного инструмента. Располыхался, пробежал рваным ветром – и смолк. Уяснив географию западающих клавиш, Петя снял руки и призадумался: можно ли хоть что-то сыграть на этаком минном поле? И вдруг, ободрив улыбкой ошеломлённую, совершенно розовую Ирину, нырнул!
Всё началось с бликов, с хрустальных обрывков, понемногу набирающих силу: это была музыка летнего вояжа, где завтрак в солнечном номере сменяется беспечной негой прогулок. Он взял Ирину с собой в Париж и Вену, Рим и Лиссабон, точнее, в идеальное представление об этих местах и о множестве других мест, где только могло захотеться побывать уездной барышне. Что говорить, они набродились всласть!
А затем импровизация стала распадаться на куски – и путники потерялись в дороге. Нет больше городов и отелей. Налетевшая осень, полевая, лесная, смяла их, пробрала до костей и столкнула в сиротливом объятии. В гостиной, из которой мигом выдуло всю весну, запахло сыростью полей, почернело, осенний ураган вслепую набросился на людей и природу.
Ирина стояла чуть поодаль рояля, как деревце с оборванной листвой, не в силах воспрепятствовать страшному листобою. Шаль сползала с её плеч. Она подтянула вязаную паутинку и покрепче сжала у горла.
Я не знал этой шквалистой музыки, но резкий, сырой её запах и рваный ритм были знакомы моему сердцу. Она трепала нас неизвестное количество времени и закончилась тем, что сама разорвала себя в клочья. Ошмётки угнал ветер, и на чистом небе взошёл пропущенный через легчайшую призму импровизации Бах. Видно, иначе на расстроенном рояле было его не сыграть.
С лицом светлым и строгим, не рисуясь нисколько, кажется, и вовсе забыв о нас, Петя проговаривал вслед за Бахом евангельские слова. Простое сокровище любви текло на нас с Ириной сквозь запотевшие окна собора.
«Ну ты и подлый гад!» – мысленно крушил я Петю, и растворялся в сиянии, и снова крушил, и опять растворялся. И вдруг подумал: а что мне, собственно, надо от Майи? Разве я не могу любить, не выколачивая ответное чувство? Кто вбил мне в голову, что для счастья нужно столько условий – взаимность, обладание, клятвы? Ерунда! Крохотный ребёнок не умеет ответить, только вдруг иногда улыбнётся, – а мы любим его на грани возможного.