А когда вернулся, Илья был тут как тут и услужливо открыл мне ворота.
– Посмотришь, как я устроился? – предложил он, и мы прошли по залитой водой тропе к избушке.
Новоселье его заключалось главным образом в том, что он собрал и отнёс в мусорку за околицей всю ветошь – занавески, половики, оставшийся после строителей хлам.
Вынести следом прокопчённые стены и подгнивший пол он не смог, но, видно, так накрепко пролил всё это студёной водой, что дряхлость и мрак бежали. В пахнущую мокрым деревом комнату вошла юность.
На лавке, как распахнутый ларец, стоял ящик с инструментами. Мой взгляд привлёк старенький молоток. Рукоять его была «обкатана» пальцами, как морской волной. Я помял в ладони съеденную временем «кость» древка и, перехватив, стал изучать металл. Это был старый, серебряно-чёрный брусок, неровный и шершавый с боков – можно подумать, что цельным куском его вырубили из горы и надели на рукоятку.
– Его если к ушибу приложить или даже к ране – всё, отёк сразу спадает, даже кровотечение останавливается! – с воодушевлением сообщил Илья. – Это ещё деда моего брусочек! И древку тоже сносу нет, – прибавил он, любовно поглядев на инструмент.
Отложив молоток, я взял в руки уровень. Оказалось, и у него была история. Он достался Илье от какого-то дальнего дядьки. Тот строил с его помощью лодки на Енисее. А красная рулетка с рычажком и цеплялкой, чтобы вешать на пояс, была отцовская.
Теперь мне стало ясно, почему он не удовлетворился моими новенькими инструментами, а приволок свои.
Были у него и другие занятные вещи – кисти, высокие и стройные, как стрелы. Он уже успел выложить их на отмытый стол.
Но главное, от этих стрел, от чистой избушки, ото всей неясной судьбы Ильи шёл некий туманно-солнечный свет. Я почуял его, и на мгновение мне стало страшно, как будто он мог растворить в себе мои ясные цели, примирить с утратой. И дом мой, вместо того чтобы соединить меня с семьёй, рассыплется по брёвнышкам, ляжет переправой над рассветной рекой: вот иду я по нему, покачиваясь, – а на той стороне прадед. И так он рад мне, рассказывает, что да как…
Накинув куртки, мы вышли на тропинку и двинулись в сторону сруба. Величина его, сырость и пустота не смутили Илью. Он прыгнул на нижний венец, туда, где был грубо вырублен дверной проём, и стал разглядывать срез брусин.
– Илья, но ведь ты понимаешь – это бред, что ты без напарника, – сказал я. – Что будем делать?
Он обернулся – из кармана куртки у него торчал край блокнота. Ясное дело, человек приехал не строить, а рисовать! – спрыгнул на землю и, подойдя, сказал проникновенно:
– Костя, ты не волнуйся! Помощника на пока я найду. Завтра же найду, ей-богу!
В том, что Бог и правда подаёт Илье, я смог убедиться секунд через пять, когда в рябиновом проломе забора мелькнула Колина голова и он, просочившись на мой участок, брякнул вместо приветствия:
– А чего искать! Вон, позовите Серго! И места ему не надо. Он в Отраднове живёт!
Сказав так, Коля добыл из пачки сигаретку и, нахмурившись от досады, что влез в чужой разговор, закурил.
– Вот видишь! – сказал Илья, обвыкнувшпсь с эффектным Колиным появлением. – Говорил же – будет напарник!
– Да какой Серго! Мне мастер нормальный нужен! – попытался я возразить, но уже было ясно, что с Колиным приходом наш вечерок задался!
Я принёс из машины ещё теплый хлеб и позвал присутствующих на ступени бытовки. Если постелить картон, на них вполне уютно можно было перекусить. Закипел чайничек. За трапезой мы обсудили этапы стройки. Коля давал советы. Я знал, что он никогда ничего не строил, даже у себя на участке, но Илья, слушая, ни разу не усмехнулся и не поспорил. Разговаривая, мы так славно зарядились чайным и хлебным теплом, что промозглость весеннего вечера уже не проникала в нас, только обдувала снаружи.
Март стоял над полем. Его было видно с крыльца. Он поработал и отступал. Но не ушёл пока. Ещё слишком влажно было в воздухе, чтобы он смог передать вахту апрелю. Эту мысль прокуренно и коряво, а впрочем, вполне поэтично выразил Коля.
– А я видел март! – вдруг сказал Илья и обвёл нас взглядом: верит ли кто?
– Кто ж не видел! – заметил Коля, прищурившись на Илью.
– Я видел март настоящий! – загораясь, повторил Илья и, спрыгнув на землю, повернулся к нам. – Человека видел! Воина! Я держал в руках его меч, – сказал он и, разжав ладони, показал нам – как будто от того меча на них могли остаться мозоли.
– Ишь ты! – усмехнулся Коля.
– Он мне сам дал подержать! – продолжал Илья горячо. – Видит, что я на него смотрю, и говорит, мол, как, не боишься? Я взял, конечно. Рукоять ледяная, а как махнёшь – горит!
От сообщения этого Коля дрогнул. Его плечо коснулось моего – я услышал зыбь.
– Ну и как, рубанул? – спросил он изменившимся голосом.
– Рубанул? Да нет, наверно, не знаю… Такое было чувство, что на клинке – весь воздух леса. С одной стороны, он невесомый, но с другой – ведь сколько его! Я один только раз махнул – снег сразу осел, с ёлок рухнуло, как-то всё влагой набухло. А меня как током ударило – мороз в меня вошёл, я еле продохнул. Отдача! Оказывается, весь изгнанный холод ударяет в грудь воину! Тут он у меня забрал меч. Иди, говорит, мал ещё.
Мы с Колей огорошенно молчали.
– Нормально. Славянское фэнтези нынче в моде, – сказал я. – Он хоть русский, март твой? Или, может, таджик?
Илья растерялся было, но тут же с жаром проговорил:
– У него на верёвочке православный крест!
– То есть времена года у тебя уже не язычники, а самые что ни на есть христиане?
– Чего ты цепляешь его! Человек март видел! – крикнул Коля и, сорвавшись с места, дикими шагами унёсся.
Я закурил и, глядя на брешь в заборе, через которую исчез мой сосед, подумал: как дружно все у нас в Старой Весне приемлют игру. Сказал Илья, что видел март, – значит, видел.
В принципе, я догадывался, что именно Коля имел в виду, когда поверил. Для его старовесенней души рассказ Ильи – не враньё и не сказка. Но и не правда, а – быль! То есть что-то, что раньше было правдой и теперь может стать правдой, но только при самом редком стечении обстоятельств. Мой городской ум этого не допускает. Но если бы меня спросили, хочу ли я научиться Колиной вере, я бы сказал: давайте!
