Незнакомец, по-птичьи склонив голову, внимательно слушал Бориса
Аркадьевича.
– Не менее интересно и то обстоятельство, что ваша церковь расположена как
раз на улице Моцарта в доме 29. Хотя во всех городах, где я бывал прежде, по
этому адресу всегда находились психиатрические клиники.
– Да, в этом здании не психиатрическая клиника, точно, – улыбнулся Амадей
Вольфганович. – Но и не церковь. Здесь в некотором роде, как бы это яснее
выразиться? В общем, что-то вроде транзитного зала.
– Не понимаю, – пожал плечами Борис Аркадьевич. – На крыше крест. Опять же
иконка на входе… никаких железнодорожных путей, билетных касс и вдруг
транзитный зал!?
– А я вам сейчас все объясню, если вы конечно желаете?
– Ну, я собственно за этим и пришел! Точнее даже сказать, что сама судьба меня
сюда привела!
– Насчет судьбы вы абсолютно правы! – восхитился Амадей Вольфганович. -
Весьма точно подмечено. Весьма! Ну, так следуйте за мной избранник судьбы.
Тем более что вы и двери сами отворили! Прошу! «Домино» легким движением
распахнул перед Борисом Аркадьевичем дверь, и они вошли в огромный
освещенный лучами заходящего солнца зал. Какое– то время стояла
абсолютная, какая-то даже доисторическая тишина. Вскоре в ней послышались
звуки, точно кто-то стучал дирижерской палочкой по пюпитру. Как только
постукивание стихло, весь зал наполнился, расширяя до немыслимых размеров
церковный зал, невыразимо прекрасной музыкой.
Тренированное, чуткое ухо Бориса Аркадьевича поразила даже не музыка, а
отсутствие в ней привычной тоники, доминанты, субдоминанты – эта музыка
жила по каким-то своим, по-видимому, совершенным законам гармонии.
Вскоре в музыку влился и царственный многоголосый хор. Как ни вслушивался
в стихи Б. А. Струнов, но так и не встретил в них ни ямба, ни хорея, ни
амфибрахия.
Борис Аркадьевич побледнел, окаменел и стал походить на статую, коих
изображают уличные мимы.
– Нравится? – вернул его в чувство «домино». – В ответ с окаменевшей гортани,
бетонного языка и бледных губ Бориса Аркадьевича слетали невнятные звуки
Фан… Пре…Ая… Му…
– Уверяю вас, что это мелочь! Предтеча, так сказать! – заверил его Амадей
Вольфганович. – Давайте-ка, проследуем с вами в следующий зал… вот там,
уверяю вас, там вы услышите и увидите истинное совершенство. Вперед!
«Домино» легонько подтолкнул Бориса Аркадьевича к светящемуся
фосфорическим голубоватым светом туннелю…
В кабинет заведующего отделением психической патологии городской
психиатрической клиники К. Р. Икунова негромко, но требовательно постучали.
– Да, да, входите, – отозвался на стук заведующий.
– Кирилл Романович у нас в седьмой палате летальник, – дрожащим голосом
сообщил заведующему, дежурный врач Юрий Михайлович Павловский.
Доктор Павловский работал в клинике только вторую неделю, и это был
первый летальный исход в его врачебной биографии.
– И кто? – деловым тоном поинтересовался К.Р. Икунов.
– Под-о-о-льский… Сергее-е-е-й … Ива-а-а-нович…
– А что это вы, голубчик, так дрожите? Доктору не пристало так волноваться.
– Но… у меня … это первый случай в моей…
– Вот оно, что… ну тогда другое дело… тогда нужно, – Кирилл Романович
достал из стола две рюмки и медицинскую мензурку с играющей в лучах
заходящего солнца всеми цветами радуги жидкостью.
– Нет, нет, нет, – заартачился Юрий Михайлович.
– Никаких нет! – погрозил ему пальцем зав. отделением. – И вам легче станет, и
помянем душу раба Божьего. Как его?
– Подольский.
– Ага, Серега Музыка, стало быть, – делая ударение на «А» в слове «музыка»,
тяжко вздохнул зав отделением. – Значит, нашел– таки свою гармонию.
– Почему Музыка? – недоуменно поинтересовался Ю.М. Павловский.
– Ну, Музыкой – это мы его так в шутку называли. По паспорту он, как сказали -
Сергей Иванович Подольский. Из потомственной семьи слесарей-
инструментальщиков. В своих видениях для себя он был Борис Аркадьевич
Струнов: композитор, поэт, искатель совершенной гармонии. Одним словом,
параноидальная шизофрения на почве маниакально-депрессивного психоза с
ярко выраженным раздвоением личности. Все эти процессы стали развиваться
после перенесенной в шестнадцатилетнем возрасте черепно-мозговой травмы,
которая произошла вследствие удара тяжелым предметом по пьяной лавочке, а
предмет тот был акустическая гитара. Вот такая история. Так что оформляйте,
Юрий Михайлович, свидетельство о смерти, а тело, если родственников не
отыщется, свезете в городской крематорий. Знаете, где он находится?
– Нет, – покачал головой начинающий доктор.
– Ну, да вы же у нас новенький. Вот.
Зав. отделением бросил на стол визитку. На ней четким каллиграфическим
шрифтом сообщалось: «Городской крематорий. Моцарта – 29»
Телефонный звонок взорвал тишину. Ох уж эти телефонные звонки, 50%
современных рассказов начинаются с них (интересно, с чего они будут
начинаться лет этак через сто?). Его пронзительная трель отзывалась жуткой
болью в шумевшей после вчерашнего голове. С трудом я открыл глаза и
посмотрел на часы. Светящиеся стрелки зависли где-то в середине циферблата.
Судя по молочной мути за окном и возне на кухне, часы должны были
