Что за летательный аппарат строил Полтишок, никто не знал и не задумывался над этим. Поймешь разве, что в голове у человека, который старше всех в доме? При этом те из стариков, кому сейчас лет по восемьдесят, помнят Полтишка образца семидесятых прошлого века; говорят, что выглядел так же, как сейчас. Тот же возраст навскидку, только шапку носил другую — ушанку с армейской звездой.
В детстве я часто бывал у Полтишка дома. Его квартира больше похожа на деревенский сарай, чем на квартиру. Среди граблей, каких-то нелепых, вручную плетенных корзин, прочего хлама у Полтишка хранилось сокровище — огромная жестяная банка монпансье.
Иногда Полтишок доставал пыльную коробку из-под кровати, в которой хранилось настоящее чудо — фильмопроектор. Он направлял объектив в потолок и говорил, что смотреть надо в сам луч света. Наблюдать, как в нем танцуют невесомые пылинки. Я часами просиживал на полу, жевал разноцветные конфеты. Полтишок глубоким бархатным голосом рассказывал про какую-то деревню, про ее жителей, которых на самом деле не существует. Я видел, как в теплом луче света от фильмопроектора из пылинок складываются кособокие деревенские домики, сверкающая серебром речка, два холма по краям деревни, на которых сидят два глубоких старика.
— Деда, кто это? — спрашивал я у Полтишка.
— На одном холме Кузьмич, на другом Лялька, — смеялся Полтишок.
Когда я засиживался у Полтишка до темноты, приходила мама, почему-то извинялась:
— Извините, Фриц Васильевич, я за Валентином, — смешно шаркала ножкой.
Полтишок выключал фильмопроектор, по-дедовски гладил меня по голове, говорил:
— Иди, Валентин, завтра придешь, никуда наша деревня без тебя не денется.
Я собирался медленно, нарочно затягивал время. Домой жутко не хотелось. Там было холодно, неуютно. Добрая, улыбчивая, но постоянно уставшая мама в смешном старушечьем халате, который прибавлял к ее возрасту еще лет двадцать. Старый, продавленный диван. Вся мебель в квартире уставшая, казалось, что она уже прожила столько лет, что обзавелась разумом, душой. По ночам эта душа выходила из мебели, бродила по квартире, грустно вздыхала, когда случайно задевала что-нибудь скрипучее.
Мы с мамой уехали из города, когда мне было пятнадцать. С тех пор я здесь не был. И вот теперь, в тридцать три, вернулся.
Два года назад мама умерла. Я знал, что это когда-нибудь случится. Все знают, что смерть — штука неизбежная, но все равно я не смог с этим справиться.
Захотелось вернуться в родной город. Походить по его улицам. Подышать знакомым воздухом. Зайти в родной подъезд. Подняться к квартире и послушать, что там за дверью. Конечно, в ней уже давно живут другие люди, и запах в комнатах совсем другой. Стучаться я не стану. Просто послушаю. Пускай у меня случится слуховая галлюцинация, и я услышу, как скрипит старый паркет под мамиными ногами.
Может, этот скрип заставит расплакаться, чего у меня не получилось на похоронах. Говорят, со слезами выходит стресс и даже горе. Как следует расплакаться. Навзрыд. Чтоб захлебываться. Чтобы рухнула стена черноты, что не позволяет нормально жить. Мне через нее не перебраться, не обойти. Но и ходить вдоль нее сил больше нет.
Я подошел к подъезду. Теперь здесь домофон, и внутрь не попасть за так. Я разглядывал цифры, пытаясь угадать код по кнопкам, которые затерты сильнее других, как услышал за спиной:
— Чудный день, правда? Одолжите полтишок на летательный аппарат!
Я резко обернулся. Передо мной стоял Фриц Васильевич. Он улыбался и смотрел на меня с хитрым прищуром. Старик совсем не изменился. Даже как будто помолодел.
— Привет, Валентин, — сказал Полтишок.
— Здравствуйте, Фриц Васильевич, — ответил я и протянул ему полтинник.
— Славная денюжка, — Полтишок помял купюру и убрал в карман. — Я тебя ждал, есть у меня для тебя кое-что.
Мы зашли к нему домой. Сразу в прихожей Полтишок протянул мне банку монпансье. Я закинул конфету в рот, закрыл глаза и почувствовал, как что-то изменилось. Что именно, я понял, только когда открыл глаза и увидел, что Полтишок намного выше меня ростом. Как тогда, в детстве, мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть его лицо. Предметы в квартире стали огромными. Мебель исполинской.
Полтишок достал фильмопроектор из-под кровати. Направил луч света на потолок. Пылинки затанцевали в свете. Из них начали складываться кособокие деревенские домики, сверкающая серебром речка, два холма по краям деревни, на которых сидели два глубоких старика.
— Пойдем, — сказал Полтишок и выключил проектор.
Мы поднялись на крышу. Я как-то не удивился, когда увидел летательный аппарат. Он был в точности таким, каким изображают в энциклопедиях летательный аппарат Леонардо да Винчи. Похожий на вертолет. Только было непонятно, винт у него или парус. Или винтовой парус.
— Сделал, — сказал Полтишок и захлопал от радости в ладоши, как ребенок. — Твой полтинник был последним. Я его больше пятнадцати лет ждал.
Мы сели в аппарат. Мне показалось, что это не он взлетел, а дом под нами исчез. Мгновенно. Парус-винт был неподвижен. Внизу стелилось пушистое покрывало облаков.
