Но Сиони обладала
Нет хуже участи, чем знать и помнить все – все, кроме истинной причины. Энис не оставила записки. Даже ее родители на похоронах не проронили ни слова.
– Была ли я виновата, что Энис покончила с собой? – прошептала Сиони. Она не ждала от Эмери ответа. – Есть ли твоя вина в том, что Лира и прочие Потрошители убили столько людей?
Она судорожно вздохнула и пробормотала:
– Я прощаю тебя.
Теневой Эмери дернулся.
– Я прощаю тебя, Эмери, – повторила Сиони. – Я видела все, и я прошу у тебя прощения. И я не хотела, чтобы это случилось. – Она сморгнула слезы и подавила рыдание, просившееся на свободу из глубины горла. – Но я прощаю тебя. Теперь все в порядке.
Он пошевелился. В груди Сиони затеплился огонек надежды. Неужто она достучалась до Эмери? Она робко шагнула в его сторону.
Он зарычал и, схватив Сиони за руку выше локтя, швырнул ее на пол.
– У тебя нет власти и права прощать! – прогремел над ней низкий грубый голос.
– В таком случае прости себя сам! – выпалила она и попыталась встать, опершись ладонью о книжный шкаф. – У любого человека есть дурная сторона! И любой выбирает сам, взращивать ее или нет! Ты что, не понимаешь? Лира пестовала свою, но ты-то нет. Ты, Эмери Тейн, так не делал.
Он отпрянул от нее.
– Ты хороший человек! – воскликнула она, и ее голос раскатился от стен так же гулко, как и хохот Лиры. – Я знакома с тобой меньше месяца, но увидела, какой ты хороший!
Теневой Эмери отступил к окну.
– Выслушай меня, – попросила она. – Давай уйдем – от ненависти, от гнева, от скорби. И отпусти меня. Я не смогу помочь тебе, если ты не выпустишь меня отсюда!
Кабинет полыхнул красным и розовым. Воздух сделался горячим и влажным. Все заполонило мерное «ПАМ-Пом-пуум». Сиони заморгала и обнаружила себя в камере сердца Эмери. Здесь было пусто и царила тишина, нарушаемая лишь еле заметным стуком.
Сиони посмотрела на останки разорванного Фенхеля, которые валялись у нее под ногами.
Опустившись на колени, она благоговейно собрала обрывки своего верного спутника, расправила помятые углы и старательно свернула их по первоначальным сгибам.
– Хороший мальчик, – шептала она, складывая бумажные частички Фенхеля и набирая в легкие побольше воздуха, чтобы не разрыдаться. Она устала плакать, а, кроме того, ее мать говорила, что слезами горю не поможешь.
Убрав Фенхеля в сумку, Сиони извлекла оттуда кусок хлеба и проглотила его, почти не разжевывая. Она решила просто утихомирить голод, который терзал ее внутренности.
Потом она окинула взглядом «ковер» из пронизанной венами плоти, выстилавший клапан изнутри.
– Еще раз – до самого конца, – пообещала она себе. – А если там не окажется выхода на свободу, ты, по крайней мере, будешь знать, что все же попыталась. Пора, Сиони. Последняя попытка.
Она вслепую преодолела очередное препятствие. Ей пришлось отчаянно работать локтями и пробираться вперед, пока туннель сдавливал ее в тисках, словно громадный удав, обитающий в лондонском зоопарке. Но Сиони не останавливалась: еще во время столкновения с Теневым Эмери она сказала себе, что не будет мышью, и она не собиралась отказываться от принятого решения. Рыча сквозь зубы и оттолкнувшись напоследок ногой, она наконец достигла противоположной стенки клапана.
Как и третья камера, эта сразу же встретила ее видением, правда немного странным. Сиони очутилась не в комнате, не в саду и не в городе. У нее даже возникло ощущение, что это вовсе и не воспоминание. Она никогда прежде не видела такого пейзажа и смутно догадывалась, что он существует лишь в сердце Эмери.
Перед ней простирались мили сухой бесплодной земли – то была не степь, не пустыня, но нечто иное. Бронзовая равнина раскинулась во все стороны, и ее не прорезали ни горы, ни реки, ни леса. Гладкую поверхность не нарушали ни травинка, ни бугорок. Она тянулась вплоть до линии горизонта, где встречалась с предрассветным сизым небом, обрамленным бледно-вишневой каймой. Казалось, что время здесь остановило свой ход – на безветренном небе не было ни белого облачка, ни яркой птицы, ни хотя бы семечка-крылатки.
Сиони не улавливала запахов цветов, пыли или сухой земли. Она не слышала ничего, кроме самое себя: ни шороха ползучих тварей, ни свистков, ни грома, ни стонов, ни угроз. Ни сетований, ни дождя. Ни
Лишь одна-единственная деталь нарушала беспредельную протяженность этих мест. Весьма крупная деталь, которую в своих странствиях, конечно, не мог пропустить путешественник по сердцам.
