Он улыбнулся мне безупречной белозубой улыбкой. Фигура у него была такая, что даже недорогой синий костюм сидел на нем, как «Армани». Рейчел любила повторять, что выйдет замуж только за мужчину с хорошими зубами и «кубиками» на животе. Папа ее дразнил и говорил, что она никогда не выйдет замуж. Знаю, потом он горько раскаивался в своих словах.
У меня возникло чувство, что Рейчел одобрила бы такого следователя.
И дело было не только в его внешности. Даже руку он пожимал крепко и искренне.
– Меня зовут Деандре, но вы зовите меня Энди – только маме не говорите.
Плевать, сколько раз он произносил эту заученную фразу, главное – мои родители улыбнулись. Вместо того чтобы отвести нас в ледяную комнату для допросов, Энди аккуратно расставил три стула вокруг своего рабочего места.
Разговаривал он только со мной, хотя все вопросы задавали папа с мамой. Позже я узнала, что этим приемом пользуются психиатры при общении с больными деменцией, чтобы они почувствовали свою значимость.
Он все время что-то записывал. Сказал, что добавит Карла Льюиса Фельдмана в официальный список подозреваемых по делу об исчезновении моей сестры. Но тут же заметил, что быстро получить ответы не удается. Вскоре после суда по делу Николь Лакински Карл исчез, и никто не знал, где он.
Энди вежливо записал название книги, чтобы самому взглянуть на близняшек. Все это время на его ноутбуке была открыта фотография Рейчел – пожалуй, единственная бестактность с его стороны. Мы с родителями вынуждены были постоянно отводить взгляды. В ту пору каждый из нас находился на той или иной ступени отчаяния. Отца одолевал гнев. Как результат – накачанные от бесконечного бега икры и выбритая наголо лужайка перед домом. Мама топила депрессию в золотистом стакане «чая со льдом», который пах полиролью.
Меня же до сих пор терзало чувство вины. По самым разным поводам. Например, Рейчел бы страшно обиделась, если бы узнала, что на всех компьютерах ФБР и на всех плакатах красуется фотопортрет, который она терпеть не могла.
Энди не знал, что вышеупомянутый фотопортрет, сделанный перед школьным выпускным, стал причиной жуткой ссоры между Рейчел и мамой. То был единственный раз, когда мама уперлась и заставила дочь смыть с волос синюю краску и вынуть серьги из носа.
Впервые в жизни Рейчел запечатлели в самом заурядном виде – эдакую техасскую красавицу в джинсах, сапогах и новенькой белой рубашке.
Покосившийся красный сарай, на фоне которого она стояла, теперь кажется мне зловещим, кровавым предвестником беды. Мама разрешила Рейчел надеть только одно колье и любимое кольцо с бирюзой (которое сейчас сидит на моем мизинце и немного жмет). Волосы у сестры были выкрашены в грязный светло-русый – якобы ее «натуральный» цвет.
Вторая встреча была с моей учительницей, Алегрой с одной «л». Беда не приходит одна: два месяца спустя отец закрутил роман с ней, пока мама пила чай из запотевшего стакана. Но я тогда об этом не знала и принимала за чистую монету сочувственное бормотание Алегры и ее готовность битый час листать с нами книгу Карла Льюиса Фельдмана.
Она поклялась сжечь ее в своем газовом камине – и плевать, что на улице было двадцать градусов тепла. Мы листали снимки, мама бормотала что-то про «чистое безумие, а не фотографии», а у меня внутри зрел странный протест. Даже напуганным до полусмерти подростком я сознавала, что в работах Карла есть что-то важное.
Пока родители заканчивали разговор с учительницей, я сунула книгу в рюкзак. Все это видели, но никто и слова не сказал. Я начала понимать: они не верят, что я нашла под лестницей именно ту фотографию, которая была напечатана в книге Карла.
Богатое воображение плюс безутешное горе – и вот результат. Вполне возможно, никаких близняшек под лестницей и не было вовсе. Уже тогда я решила ничего не говорить родителям про то, каким странно знакомым кажется мне харизматичное лицо Карла Фельдмана на обложке.
Мама предложила записать меня к психотерапевту. Выдержав десять сеансов, я раз и навсегда заткнулась о Карле и близняшках. Именно в ту пору я начала вести себя как сестра – при необходимости лгать и получать от этого удовольствие.
Я чувствовала себя разбитой, надломленной, как луч света, прошедший сквозь янтарный стакан в руках мамы и брызнувший на стену. Я обещала себе, что буду настойчивее интересоваться тайнами своих дочерей, если у меня вообще когда-нибудь будут дети.
Шкаф я вычистила. Карл стал моим подозреваемым № 1. Разумеется, я пыталась его искать, но семнадцатилетний подросток весьма ограничен в ресурсах.
Когда поиски зашли в тупик, я решила сначала исключить все остальные варианты. Нашла двух прежних хозяев дома. Первые умерли в семидесятых, практически в один день – за двадцать лет до того, как мы купили дом.
