И чем больше я прочитываю рукописей и книг, с тем большим удивлением убеждаюсь, что очень многие писатели стыдятся того, что они писатели, — бесконечные увертки, извинения, сложные маневры, лишь бы только избежать постыдного признания: я пишу книгу. Что касается меня, я рассказываю историю, рисую пейзаж, изображаю мир внутренний или внешний, я пробую сочетания красок, слов, я выговариваюсь, смотрю как бы со стороны или проникаю внутрь, стараюсь быть понятой, иногда высказываю свое мнение о том, что вижу, что рассказываю, а иногда его у меня нет, и я сама не очень хорошо понимаю, что у меня получилось, я смотрю на свое творение, как смотрят на своих детей, таких близких тебе и таких далеких: я сделала, что смогла, теперь их очередь. И очередь читателей составить о них свое мнение, сделать какие-то заключения. Я внесла свою лепту. Велика она или мала, не мне судить, и не так уж это важно. Но краснеть из-за своей работы — нет, никогда.
И потому мне нравится Габриэлла, когда, опустив свою упрямую головку, она говорит:
— Нет, я не замужем, нет, детей у меня нет, я (и она гордо выпрямляется, зная, что выставляет себя на позор), я интеллектуалка…
Но мне не нравится Габриэлла, когда она говорит:
— Я бы хотела взглянуть на вашу библиотеку.
Потому что библиотеки у меня нет. И я стыжусь этого, когда бываю — крайне редко — в гостях у других писателей и вижу, что у них на полках аккуратными рядами стоят книги, которые надо иметь дома: сочинения Стендаля, Сада, Лериса, книги из серии «Новый французский роман» издательства «Галлимар», почти новенькие, хотя видно, что их не раз снимали с полок (брали чистыми руками, раскрывали в уютном свете лампы, и они никогда не падали в полную пены ванну), а у других — Монтень, Генри Джеймс, книги, по которым «видно человека», которые внушают уважение… А у меня библиотеки нет. У меня есть только книги. Но совсем не те книги, которые я люблю: те книги я даю почитать, и мне их не возвращают.
— Но у вас все-таки есть любимые писатели?
Ну как же без любимых писателей? За пятнадцать лет можно было подготовить целый список. Но если честно, мои любимые писатели похожи на мою библиотеку, где страницы из распотрошенного Монтеня попадаются в томике стихов Милоша, какой-то детектив стоит рядом с Бальзаком, который шесть раз падал в ванну и теперь сияет новым переплетом, и роскошным Бодлером, выигранным Венсаном в лотерею. И среди них — оазисы порядка — присланные мне из издательств романы, которые я никогда перечитывать не буду. То же самое творится и в моей голове. Кроме Поля Феваля, там блуждает строчка из Вийона, песенка, которой три века или три дня, фраза из Бернаноса, словно отточенная резцом ювелира; и вот из тумана возникает гипсовый слон, внутри которого спал Гаврош, там сладостная ночь плывет под аркадами улицы Риволи, или в пустынном Биаррице зима царит среди мрачных ампирных фасадов. Или в солончаках Круазика, в Геранд де Беатрикс, корнет Кристоф Рильке разгуливает под руку со своей певучей тоской…
Но попробуй выскажи все это и услышишь: так, понимаю, сначала скандинавские влияния, потом вы открыли для себя Бальзака… В конце концов приходится соглашаться. Потому что устала, и вообще, раз уж без анекдотов… Это не «Франс-диманш», да и сама я вроде бы против оригинальности…
— Только поэзия как раз и рождается в столкновении этой самой оригинальности и истинного значения…
— Истинного звучания?
— Хорошо, пусть так, истинного звучания жизни, которое становится чем-то вроде фона, контекста. Представленный в таком контрастном свете, этот социологический, или политический, или психоаналитический контекст объясняет почти все, но, однако, не все, все, кроме сущей малости, кроме дуновения благодати и свободы, кроме игры случая, чтобы не употреблять громких слов, кроме последнего винтика в отлаженном механизме; так разве вся эта социология, политика, психология, эти «объяснения» в силу их почти что исчерпывающей верности, вместе со всем тем, что скрывается в этом «почти», не становятся тоже причастны поэзии и…
Мне казалось, что вот наконец я заговорила на ее языке, но Габриэлла поднимает руку, прося пощады.
— Я только хотела сказать, что анекдот, конечно, ерунда, но если не потеряно ощущение единства, то в анекдоте есть все, — объясняю я извиняющимся тоном.
— Я не поэт, — говорит Габриэлла со сдержанным достоинством, которое очень ей идет.
Я и сама не знаю, поэт я или нет. Я люблю рассказывать. Рассказывать без особой цели, не ставя никаких проблем, не проводя никаких идей. Но я надеюсь, что цель, мысль, идея независимо от меня все же появятся, поскольку в той истории, что я рассказываю, в тех картинах, которые меня немного опьяняют, находит свое выражение моя личность, вся целиком.
