– В любом случае, я сказала ему, что он должен позвонить тебе. Он же отец, бога ради.
– Это последнее, чего мне хочется. Серьезно! Я рада, что он не звонит. Не нужно ждать, когда он меня разочарует в следующий раз.
Мы стоим на вершине высокой дюны. Внизу, в ста метрах справа от нас, толпа тентов. Кто-то воткнул в песок китайские флажки – пестрые ветроуказатели. Костер уже разожжен, его пламя почти невидимо в вечерних лучах летнего солнца, небо над ним кажется масляным от жара.
– Постскриптум. Я знаю, ты злишься, потому что считаешь меня совершенной тряпкой за то, что я его простила. Но мне просто слишком на него плевать, чтобы переживать из-за него. Если хочешь, я перестану с ним общаться, – говорит Анна.
– Сначала я и правда хотела, но потом подумала, что уж лучше ты получай на Рождество лоферы и торчи на вышитом стуле в гостиной, попивая гоголь-моголь с этой злобной сукой.
– Справедливо.
– С Рождеством! – смеюсь я. – Вот тебе гранки из типографии.
– И пакетик травки от меня! – пищит Анна, подражая Мэри.
Мы сбегаем по крутому склону дюны к морю, крича на ветру в экстазе, быстрее, чем могут нести нас ноги. Внизу наш бег замедляет громкий хруст плоского песка.
Анна падает на колени, победно воздевая руки в небо.
– Вот по чему я скучала.
– А я скучала по этому, – говорю я, падая на спину рядом с ней и делая снежного ангела на песке. Щеки Анны раскраснелись, ее волосы растрепались на ветру. – Ты выглядишь абсолютно потрясающе.
– Не дай мне напиться и трахнуть какого-нибудь горячего красавчика в дюнах, – смеется Анна.
– Думаю, тебе это не угрожает. Здесь будет одно старичье.
– Ну, мало ли.
Приподнявшись на локтях, я смотрю на море – на льющийся на него свет, белые барашки, вздымающиеся волны. Каждый раз, как я смотрю на океан, даже если уже видела его утром, меня охватывает ощущение чуда от его подавляющей мощи, голубизны. Это похоже на влюбленность.
Ветер меняется, принося с собой запах морской воды и горящего плавника. Анна поднимается, отряхивает колени от песка.
– Ну ладно. Пошли, натянем наш тент.
– Я отказываюсь появляться на публике с человеком, который говорит «натянем наш тент», – заявляю я.
– Звучит по-дурацки, согласна, – улыбается Анна, смеясь сама над собой.
Я боготворю свою сестру.
Первый человек, который попадается нам на глаза, когда мы идем по пляжу, это мать Джонаса. Она стоит чуть поодаль, спиной ко мне, но я узнаю ее поседевшие, нарочно не крашеные волосы, поношенные замшевые сандалии в руке и линию, которую она чертит на песке большим пальцем ноги. Должно быть, она чувствует вибрацию от наших шагов по песку, потому что поворачивается, как змея, и улыбается. Она разговаривает с девушкой, которую я никогда не видела, молоденькой – лет двадцати, хорошенькой, миниатюрной, с темными волосами, выбеленными на концах, с идеально ровным загаром, в шортах и укороченной майке. В пупке у нее торчит большой бриллиантовый гвоздик.
– Искусственный бриллиант, – замечает Анна, когда мы приближаемся к ней. – Мы ее знаем?
– Нет.
– Привет, Анна, Элинор, – кивает мама Джонаса, поджимая губы. Я ей всегда не нравилась. – Не знала, что вы здесь.
– Я старалась не ходить на пляж, – отвечаю я. – Летом здесь как на Кони-Айленде.
– А я только вчера приехала, – говорит Анна.
Мать Джонаса по-хозяйски приобнимает девушку, с которой разговаривала.
– Это Джина.
Анна протягивает руку, но Джина шагает вперед и заключает ее в объятия.
– Я так рада наконец-то с вами встретиться, – улыбается она, обнимая меня следующей. Анна за ее спиной бросает на меня взгляд, полный притворного ужаса, что не остается незамеченным для матери Джонаса.
– Я встретила в магазине вашу маму, – говорит она. – Слышала, вы планируете «зимнюю свадьбу», – последние два слова она произносит будто в кавычках, чтобы я обязательно заметила нотки презрения.
– Да, – отвечаю я. – Мы подумываем о ледяных статуях и шоколадном фонтане.
– Самое время.
– В смысле? – спрашиваю я.
– Давай признаем, мы все не становимся моложе.
– У Эллы еще есть несколько недель до того, как она превратится в старую каргу тридцати лет, – лепечет Анна нежнейшим голосом. – Но мы приняли к сведению. Кто-нибудь из ваших мальчиков здесь?
– Они теперь мужчины, – отвечает мать Джонаса таким тоном, будто разговаривает с полнейшей тупицей. – Не лезьте на дюны! – кричит она каким-то детям, играющим у песчаной горы.
– Их может завалить песком, – говорит она Джине. – Лично я переживаю.
– Как Джонас? – спрашиваю я ее.
– Хорошо.
– Прекрасно! – встревает Джина. – У него теперь своя галерея в Челси. Мы оба в полном восторге. А еще мы нашли обалденный лофт. Там раньше была швейная фабрика.
– Чем он сейчас занимается? – спрашивает Анна.
Я смутно слышу, как Джина что-то говорит об акриловой краске и найденных предметах, но мой разум отказывается сосредоточиться. Мысль о том, что Джонас живет с этой Джиной, вызывает во мне ревность, на которую я не имею права. Почти физически ощутимую. Джонас принадлежит мне. Я едва удерживаюсь, чтобы не пнуть ее в голень.
Мать Джонаса выглядит так, будто только что проглотила большую вкусную птичку.
