Они переглянулись, кивнули одновременно. Он встал, вытащил из крохотного, в цветных стеклышках, шкафика затейливый графин, маленькие металлические рюмки, налил и сказал торжественно:
– Я хочу выпить за моих новых учениц, за ваш успех! – И, вложив каждой в руку по рюмке, поднял свою, и опять улыбнулся победоносно: – За новую жизнь! Ну, вита нова!
Выпили. И вдруг Серж добавил строго:
– И рекомендация: друзья, подружки – всех-всех гнать. Будут мешать.
…Сестрички принимают гостей; сидят за столом рядышком, в одинаковых блузках, в кудельках, возбужденные.
– Ну что, пора? – спрашивает одна у другой.
– Нет еще!
А гости – дворовые ребятишки, пэтэушники и подружки по швейному делу. Неблагополучные… Здесь Генка и длинная Людка. Гомон, Куцый с гитарой. Поет:
Генка пытается рассказать анекдот, но его плохо слушают.
– Эт-та… двое поспорили. Он говорит: можешь в три глотка плевательницу выпить, – а тот говорит: могу. Ну, говорит, давай! Этот – раз! – и выхлебал. А тот ему говорит: ты проиграл, мы договаривались в три глотка, а ты разом! Ну и что, этот говорит, такая сопля попалась, перекусить не мог! – и заржал, сам собой довольный.
– Ой, чего смешного-то? Ничего смешного! – пожала плечами подружка.
– Соплю перекусить не мог! – смеется Генка.
Сестрички переглядываются.
– Пора?
– Сейчас, погоди немного, – шепчет Люба сестре.
– А мне плевать, мне очень хочется! – надрывается опять Генка.
– Да хватит тебе, надоело! – Подружка пихает музыканта в плечо. Не рассчитала. Он грифом задевает за что-то, пихает ее, та отлетает.
– Ты что, оборзел?
Генка встал, опрокинул бутылку с пивом. Лужа на столе. Газеты, пустые бутылки… рюмка падает со звоном.
– Одиннадцать, – говорит Вера. – Пора.
– Давай! – кивает Люба и поднимается над столом. – Эй, вы! Попили? Поели? А теперь давайте отсюда!
Застолье замирает. Длинная подружка подхватывает:
– Давайте, давайте отсюдова!
Вера ее окорачивает:
– А ты-то кто? И ты уваливай! Ну, всё! Давайте отсюдова!
– Да вы что, обалдели? – возмущается Куцый.
– Уходите и дорогу забудьте, поняли? Прощальный бал вам был! Всё!
Люба вскочила на стул и стала сгребать всё со стола.
– Убирайтесь! Убирайтесь!
Оторопевшие гости попятились к двери. Людка разъярилась:
– Ах, так? Пожалеете ещё! Ой, пожалеете!
– Проваливайте! Все проваливайте! До свиданьица! Приветик!
Гости ушли, а хозяйки не могут успокоиться; прогнав гостей, они изгоняют теперь и самый дух своей прежней жизни.
– Скатертью дорога! – кричит Люба зло и весело. Никому кричит.
– Катитесь колбаской! – подхватывает Вера.
– К чёрту! К чёрту всё! – Люба сгребает со стола стаканы, пустые бутылки, обрывки газет, остатки еды. Куча растет. В нее летят картинки со стен, старые тетради, фарфоровые статуэтки собаки и петуха. Даже фотография матери, висящая в рамке на стене, летит в кучу.
– И занавески! – кричит Люба. – Занавески эти дурацкие!
Рванула занавески с окон. Они не поддались сразу, отлетели вместе с карнизом.
– И обои! – подхватила Вера и схватила за слегка отошедшую от стены полосу. Полоса съехала вниз.
И всё, что оказалось под силу, было сброшено, сдернуто, сломано, опрокинуто.
– Бритва! – закричала Вера. – Где бритва?
И бросилась на поиски.
Через мгновенье она принесла откуда-то помазок, бритву, стакан с водой и сбрила брови. Тоненькая кровавая полоска пролегла через бровь.
– И я! И я! – визжала Люба от нетерпения.
Сбрила. Зализала Вере кровь на порезанной брови.
И запрыгали на куче хлама, как два бесенка, крича:
– К черту! К черту! Новая жизнь!
Хрустят черепки битых чашек и рюмок.
…Девочки – перед Сержем. Их разделяет небольшой столик. На столике коробка грима, круглое зеркальце на подставке. Бровей у девочек нет, краски тоже. Несколько листов бумаги, на которых тушью нарисованы женские лица. Серж ищет грим.
– Ну хорошо, – произносит Серж, – рисуем брови.
Он хмыкает, напевает, кладет тени, перекрывает. Когда доходит до губ, говорит:
– Посмотри-ка у Бёрдслея. Я уверен, что это его открытие – более темная верхняя губа и опущенный вниз уголок рта, впечатление надменности и очень холодной чувственности…
Люба заглядывает в зеркало – на неё смотрит странное лицо. Грим лежит только на одной его половине. То же и у Веры.
– Это надо зафиксировать, – говорит Серж и устанавливает свет. Он доволен и разговорчив. – У вас очень хорошие веки, без единой складочки, плотно прилегают к глазному яблоку, а само глазное яблоко очень выпуклое. Чтобы это подчеркнуть, вы кладете тень на веко довольно высоко, а потом проводите темно-серым или даже черным резкую границу, а выше кроете белым. То есть не чисто белым, светлым. Это очень грубый театральный грим, я закажу; мне привезут хороший. А сейчас это будет наша маленькая игра.
Он что-то подправил в лицах и, достав камеру, сделал несколько снимков.
