Вы их видели? Жуткие твари! Их называют бездомными. У них нет дома, нет рассудка, нет памяти, нет души. Их души сожрал Город. С ужасом признаюсь, что мы сыграли в этом главную роль, когда вдохнули в него жизнь. Я знаю, как все началось, но не знаю, как все закончить. Времени почти не осталось. Город проглотит меня, и тогда этому миру придет конец. Наша последняя надежда – эта странная девчонка. Что-то доставило ее сюда на пустом поезде, ни машиниста, ни пассажиров, ни даже рельсов. Это не может быть случайностью. Я связан обетом и могу дать лишь несколько жалких подсказок, но ей придется самой разгадать нашу тайну. Я уже чувствую, как меняюсь, и боюсь, что она не успеет. Содержит нецензурную брань.
Я иду по скупо освещенному коридору. Под ногами каменные плиты, уложенные плотно. Стены обернуты металлом, как шоколадная конфета фольгой. Легко представить, будто этот коридор прорыл гигантский червяк. Я могу коснуться обеих стен, вытянув руки, а потолок всего на локоть выше меня.
Электричество сбоит, и лампы над моей головой с треском перемигиваются. Эти спецэффекты нагоняют жути на всех, кто время от времени заглядывает в Бункер. Такие перебои были, сколько я себя помню, а живу я тут уже давненько. Странно другое – откуда здесь вообще электричество, если внутри нет ни единого провода? Мы проверяли, вспарывали металлическую оболочку, разбивали каменную кладку, вытаскивали светильники. Проводов действительно нет. Как будто электричество просто течет по этим стенам. И вот еще что: за все эти годы не перегорела ни единая лампочка.
Будто в подтверждение, пустынный коридор выстреливает в меня оглушительным дребезжащим звоном и истерическим смехом, доносящимся из сердца Бункера. Жуткий гогот становится все громче и громче и, стоит мне шагнуть в просторный зал, сразу проясняется, в чем тут дело. Два дьяволенка носятся с клюшками в руках, подбрасывают ими консервную банку, которая с омерзительным лязгом врезается в стены. У одного из хоккеистов, а я догадываюсь, что это именно хоккеисты, дуршлаг на голове, у другого к груди на скотч примотана ракетка для бадминтона, а на колени навязаны какое-то тряпье. На стенах нарисованы черные прямоугольники, и когда банка с шумом попадает в импровизированные ворота, поднимается такой визг, что барабанные перепонки болезненно скручивает.
«Нормальным вход воспрещен», – повторяю я про себя и подхожу к человеку с черными ладошками.
Он следит за игрой с какой-то глупой, почти блаженной улыбкой, и это говорит о том, что все происходящее доставляет ему крайнюю степень удовольствия. И я не удивлюсь, если зачинщиком был именно он.
– Что вы тут устроили? – спрашиваю.
Именно в этот момент две бестии замечают меня. Девочка лет шести приподнимает дуршлаг, сползший на нос, ее незабудковые глаза встречаются с моими, и, буквально на секунду возникшую тишину, в клочья разрывает дикий вопль. Она бежит ко мне и с разбегу наскакивает. Я успеваю подхватить ее одной рукой, но она цепко держится, как самая натуральная обезьяна. Такая в жизни не свалится. Ее брат близнец ведет себя скромнее и лишь стеснительно улыбается улыбкой, которой недостает двух передних зубов. Я очень рад, что он избегает тесных телесных контактов – это в значительной степени упрощает наше с ним общение. Я – далеко не самый дружелюбный на свете человек и не большой любитель детей.
Зачинщик всего этого безобразия тянет мне свою мерзкую перепачканную углем клешню для рукопожатия, но по моему взгляду сразу понимает, что лучше убрать ее куда подальше. Каждый раз, когда эти трое собираются вместе, Бункер ходит ходуном, у меня начинаются мучительные мигрени, а Кошка прячется в самых дальних углах.
– Волк, Волк, смотри, что нам Пит подарил! – верещит девчонка, вися у меня на пузе. – Хочешь, покажу, как я умею?!
Я, конечно, не хочу, но вопрос был чисто риторическим.
Малая соскакивает, поднимает с пола клюшку и с оглушительным воплем гонит банку к черному прямоугольнику на стене. Виски неприятно сдавливает. Морщусь и подхожу ближе к новоиспеченному Шишкину, который наверняка израсходовал не все запасы угля и еще порадует нас своими несносными шедеврами и не обремененными смыслом надписями.
– Давно тебя не было, – приходится говорить очень громко, чтобы он меня услышал.
– Бабушка болеет, – улыбка хоть и не до конца сходит с его лица, но передает мрачное настроение.
