Они на мгновение ослабили хватку, но тут же кто-то третий вцепился в меня, а эти двое принялись сдирать с моего тела рубашку. Моряки радостно закричали, закричал и я, требуя, чтобы меня отпустили, однако новые руки принялись за мои штаны и, как я ни бился и ни лягался, стянули и их, а следом и исподнее. И вот я стою посреди палубы голый, точно только что явился на свет, и нечем мне прикрыться, кроме как ладонями. Я посмотрел в небо, и солнце сразу вышло из-за облака и ослепило меня, и это заодно со страхом и стыдом от того, что я стою перед командой, выставив напоказ свой срам, и заодно с дурными предчувствиями насчет дальнейшего нагнало на меня головокружение, и руки-ноги мои ослабли, а разум вернулся к тем мгновениям прошлого, которые я старался забыть. Мгновениям столь же вопиющего унижения.
..
– Нам доложили о преступлениях, которые ты совершил, и первое из них – то, что ты изображал ирландца, – продолжал король, и я потряс головой, чтобы получше сосредоточиться на его словах, а поняв их, изумленно уставился на него.
– Отродясь не изображал, – сказал я, потрясенный таким предположением. – Да я бы и не сумел. Единственный ирландец, какого я знал, родился и вырос в Скибберине, а после его повесили в Доке Казней за воровство.
– Что вы можете сказать о головастике, моряки? – вопросил король, и вокруг прозвучал громкий крик: «Виновен!» Король одарил меня жестокой ухмылкой и сказал: – Кара за изображение ирландца такова – тебе надлежит съесть ирландское яблочко.
Я медленно кивнул. Если все унижения сводятся к тому, что придется стоять голым перед экипажем корабля и жевать яблоко… ладно, подумал я, мне приходилось испытывать в жизни и большие, да и, несомненно, придется еще. Я увидел, как из толпы выступил, держа что-то в руке, мистер Хейвуд, и погадал, не плюнет ли он сначала на яблоко или чего похуже сделает. От этого осла всего можно было ждать. Он мог, скажем, потереть яблоко о свои причиндалы, его, паскудника, чувства собственного достоинства хватило бы и на это. Однако, когда он вложил «яблоко» в мою ладонь, я уставился на нее с изумлением, поскольку яблоком, ирландским или еще каким, оно вовсе не было.
– Но это же луковица, – сказал я, оторвав от нее взгляд.
– Ешь, головастик! – воскликнул король, и я покачал головой, ибо не было ни на зеленой земле Спасителя нашего, ни в синих водах дьявола ничего, способного заставить меня проделать такую штуку, но тут какой-то матрос двинул меня обутой в ботинок ногой по мягкому месту, и я распростерся по палубе, уверенный, что зад мой останется особо чувствительным всю следующую неделю.
– Ешь! – заорал тот же матрос.
Выбора не было, я поднес отвратительный плод ко рту и попытался прокусить шелуху.
– Тебе надлежит сжевать все это и проглотить, – сказал Нептун.
– Меня же вырвет, – взмолился я, сказал бы и больше, да мистер Хейвуд снова подступил ко мне с такими убийственными намерениями на роже, что я попытался втиснуть луковицу в рот – надо было лишь распялить его как можно шире, набрать в грудь воздуху и откусить кусок. И я это сделал, и от луковичного сока у меня перехватило дыхание, и я стал хватать ртом воздух, а из глаз моих покатили по щекам слезы. – Прошу вас, – повторил я и сжался, дабы укрыть от моряков свою наготу, тем более что свистулька моя совсем съежилась, страшась задуманного, быть может, покушения на нее. – Я не знаю, чего вы от меня хотите, но…
– Далее, головастик, ты обвиняешься в составлении заговора, имеющего целью поджог Вестминстерского собора, – проревел Нептун, и на этот раз я смог всего лишь покачать головой, таким безумным было это обвинение. – Что вы можете сказать о головастике, моряки? – снова спросил он, и снова раздался громкий крик: «Виновен!» – за которым последовал буйный топот. – В таком случае ему придется поцеловать дочь пушкаря, – объявил король Нептун.
