Но Чарльз не слушает, отмахиваясь от её слов.
– Не было никакого обмана. Думаю, у мистера Спенсера настоящий дар.
Повисает тишина, но наконец мисс Элдридж произносит слабым, дрожащим голосом:
– Вы действительно верите в это?
– Верю.
Я вздыхаю с облегчением. Значит, можно остаться подольше. Джон будет спать в тёплой постели и поправится. Все узнают, что мы говорим правду, и деньги потекут рекой. Теперь всё будет хорошо.
– А ты что скажешь, малышка?
Я не сразу поняла, что мисс Элдридж обращается ко мне. И снова она, не глядя, знает, кто находится рядом. Как ей это удаётся? Она просто догадалась или это какой-то фокус?
– Это было… Мне показалось… – Как трудно подобрать слова. Никто никогда не интересовался моим мнением. – Похоже на правду.
– Славненько. Чарльз, проявите все фотографии. Думаю, нам понадобится больше пластинок, когда всем станет известно об этом, но возместите гостям расходы из нашего собственного фонда. Пока что
– Вы не обязаны этого делать, – говорит Маргарет. – Мы можем выгнать его.
– Я должна. Это мой долг.
Мисс Элдридж протягивает руку и касается каменной стены.
Маргарет хочет что-то добавить, но решает промолчать. Она уходит, не глядя на Джона, и исчезает в доме.
Мисс Элдридж оборачивается и смотрит на меня.
– Как ты себя чувствуешь?
Её глаза пронзают меня насквозь, и я, потупившись, смотрю на свои ботинки и бормочу в ответ:
– Нормально.
– Я вижу, что ты обладаешь большой силой. Я почувствовала это, как только ты пришла к нам. Будь осторожна и слушайся наших указаний.
– Да, мэм, – говорю я, надеясь, что на этом разговор окончен.
Она шепчет что-то Чарльзу, и он ведёт меня обратно в дом и через узкий, изогнутый коридор, который, словно по волшебству, выводит нас прямо к маленькой дверце в тёмную комнату.
Всё утро мы трудимся, проявляя оставшиеся пластинки; даже обед пропускаем.
– Ты когда-нибудь видела нечто столь удивительное? – спрашивает Чарльз, разглядывая бледный силуэт призрака на пластинке. У меня в животе урчит, но Чарльз не слышит. Он поглощён работой, обрабатывает одну пластинку за другой, а затем с помощью инструмента под названием фотоувеличитель направляет свет через негатив на специальную бумагу. После этого изображение появляется, будто по волшебству, когда его опускают в раствор проявителя. Каждый раз меня поражает, как люди возникают на бумаге из ниоткуда. Закончив, Чарльз берёт прищепки и вешает готовые фотографии на тонкую верёвку, протянутую вдоль потолка, для просушки.
– Хочешь быть моим ассистентом? – спрашивает Чарльз. – Будешь охранять фотопринадлежности от мистера Спенсера и помогать мне проявлять пластинки. Я научу тебя. Что скажешь?
Мне хочется завизжать от радости, обнять его, прыгать до потолка. Не верится в такое везение!
– Да, мне бы очень хотелось, – говорю я, надеясь, что он не заметит, как у меня блестят глаза. – С удовольствием.
К тому времени как он заканчивает проявлять пластинки, наступает вечер, и мы с ним идём в переднюю часть дома. Мы выходим на крыльцо, где гости сидят в деревянных креслах и попивают чай. На траве собрался молитвенный круг, ещё одна группа стоит вокруг дерева и поёт гимны. Дождевые тучи и ветер исчезли, и их нестройные голоса уносятся высоко в тёмно-синее небо.
Мы с Чарльзом минуем ряд чёрных автомобилей, припаркованных возле каменной стены, и подходим к запряжённому экипажу у ворот. Он забирается внутрь и жестом зовёт меня за собой.
– Нужно съездить в город и купить новые пластинки для мистера Спенсера, – говорит он, взмахнув поводьями. Лошадь трогается с места и везёт нас через ворота на дорогу, поворачивая на развилке с глубокими бороздами от колёс. – Честно говоря, этой поездки я не ожидал.
Подскакивая на ухабах, экипаж катит в сторону города, по аллеям, окаймлённым деревьями. Облетевшие листья шуршат под колёсами, и птицы поют нам песни.
Чарльз оборачивается ко мне.
– До города несколько миль, так что времени у нас предостаточно, – говорит он. – Расскажи о себе. Как маленькая девочка оказалась замёрзшей чуть ли не до смерти в придорожной канаве? Наверняка за этим кроется интересная история.
Я пожимаю плечами. Любую ложь, которую я скажу ему, мне придётся запоминать, так что лучше помалкивать.
– Я могу поспрашивать в городе. Может, кто-нибудь ищет тебя.
– Никто меня не ищет, – говорю я; он улыбается мне, и его усы закручиваются на кончиках, словно гусеницы.
– От кого же ты бежишь? – спрашивает он, и я опускаю взгляд на ботинки, вспоминая последнее место, где мы останавливались, – Рочестер, Нью-Йорк, – и причину, по которой нам пришлось поспешно его покинуть.
