Адвокат скромничал. Благодаря иезуитской пронырливости и сверхъестественному чутью он процветал, как никто. Бельведер Делани никогда не ворошил грязное бельё клиентов в открытом суде, предпочитая обтяпывать их делишки в коридорах Капитолия, закрытых клубах и в гостиных особняков на Грейс- и Клей-стрит. Ему были известны пикантные секреты кое-кого из политиканов, и в столице Виргинии мнение скромного адвоката Бельведера Делани начинало кое-что значить.
Адвокат поведал Старбаку о дружбе, связавшей его с Бёрдом в годы их учёбы в Университете Виргинии и пригласил отобедать.
— Нет уж! — воспротивился Бёрд. — Обедом угощаю я!
— Мой дорогой Бёрд! — Делани изобразил ужас, — Желудок у меня слишком нежен для обедов на жалованье школьного учителя. Душевную боль от раскола родины могут уврачевать лишь лучшие вина и изысканнейшие яства. Брось, Бёрд! Угощаю я, тем более, что мистер Старбак, потеряв осторожность от поглощения лакомств, непременно поведает мне о тайных грешках своего почтенного родителя. Тишком попивает ли он? Устраивает ли в ризнице оргии с блудницами? Мне сгодится всё.
— Обедать веду я! — надменно провозгласил Бёрд, — И ты, Делани, получишь лучшее, что может предложить гурману Ричмонд, ибо платит за пиршество Вашингтон Фальконер!
— Обед за счёт Фальконера? — оживился Делани.
— Именно!
— Тогда мои дела с Шефферами подождут до завтра. Ведите, ведите меня чревоугодничать! Усладим утробы, а заодно посудачим вволю!
— Мне бы юбки надо купить… — заколебался Старбак.
— Брюки вам больше идут, честное слово. — твёрдо сказал Делани, — Юбки, как и Шефферов, можно отложить до завтра. Удовольствия зовут нас, Старбак, зачем же сопротивляться?
«Семью вёснами», загородным поместьем Фальконеров, Натаниэль Старбак был очарован заочно, по рассказам Адама, и очарование нисколько не рассеялось, когда усадьба предстала перед юношей въяве воскресным майским утром.
Старбак, правда, ожидал узреть что-то более цельное и классическое, с высокими колоннами, арками портиков и строгой геометрией фронтонов, но «Семь вёсен» более походили на сильно разросшийся деревенский дом, симфонию которого каждое последующее поколение владельцев обогащало собственными нотами. К двухэтажному, исключая надвратную башню с флюгером, главному зданию из дикого камня были пристроены с боков два деревянных крыла. Окна с чёрными ставнями и решётками французских балконов затенялись высокими деревьями, под сенью которых стояли белые скамьи, широкие столы или качели. Деревья цвели, роняя лепестки на лужайки. Уют и покой.
В передней один слуга-негр избавил Старбака от свёртков с формой Фальконера, второй учтиво взял саквояж, а чернокожая горничная в тюрбане приняла увесистые пакеты с юбками для Анны.
Старбак остался в холле один. Тикали в углу напольные часы с циферблатом, расписанным лунами, звездами и кометами. На стенах, оклеенных бумажными цветастыми обоями, висели золоторамные портреты Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Джеймса Мэдисона [6] и Вашингтона Фальконера. Хозяин дома был изображён верхом на виденном Старбаком в день знакомства чёрном жеребце Саратоге, десницей указуя на раскинувшиеся за спиной «Семь вёсен». В камине холла сквозняк шевелил хлопья свежего пепла, свидетельствовавшие о том, что ночи здесь пока ещё прохладны. На столике в хрустальной вазе красовались цветы. Рядом с вазой лежали газеты, сложенные так, что легко читались заголовки, кричащие об отпадении от Союза и присоединении к Конфедерации Северной Каролины. Пахло щелочным мылом и яблоками. Старбак волновался. Он не знал, в качестве кого приглашён сюда: офицера-порученца, которого после доставки груза отправят в расположение батальона, или гостя — друга сына хозяина и секретаря последнего. Неопределённость раздражала.
По лестнице дробно простучали лёгкие шаги. Светловолосая девушка в белом остановилась на последней ступеньке, опираясь на стойку перил рукой. Серьёзно оглядев гостя с головы до ног, осведомилась:
— Вы — Нат Старбак?
— Да, мэм. — Старбак неловко поклонился.
— Я — не мэм. Я — Анна.
Она шагнула на пол. Миниатюрная, не больше полутора метров ростом, с бледным личиком, на котором застыло выражение вечной виноватости, будто не у наследницы крупнейшего в Виргинии состояния, а у сироты-подкидыша.
Портрет Анны висел в ричмондской резиденции Фальконера. Художник талантливо передал черты Анны, неуверенную улыбку, но оказался не в силах выразить на холсте ощущение некой потерянности, исходившее от девушки. Словно заблудившийся ребёнок, она смотрела на окружающий мир с испугом и ожиданием насмешки, а то и оплеухи. Левый глазик слегка косил или, по крайней мере, так казалось.
— Хорошо, что вы приехали. Я никак не могла найти повод не идти в церковь, а тут очень кстати приехали вы.
— Я привёз заказанные вами юбки. — поддержал, как мог, завязывающуюся беседу Старбак.
