Там, в Бостоне, сейчас его младшие братья и сёстры возносят утреннюю молитву Создателю. Поминают ли они его в своих мольбах? Старшая сестра не стала бы. Эллен-Марджори Старбак с детских лет имела брюзгливый характер девяностолетней старухи. Она была обручена с пастором-конгрегационалистом из Нью-Гэмпшира, человеком недобрым и жёлчным. За непутёвого Натаниэля Эллен Господа просить не будет. Она будет просить за Джеймса. Тот, к гадалке не ходи, надел мундир. Впрочем, битвы — не стихия педантичного, пунктуального до мелочности Джеймса. Штаб — другое дело.
За Натаниэля будут молиться младшие Старбаки. Молиться тихо, чтобы не услышал отец. Шестнадцатилетний Фредерик-Джордж, родившийся с сухой левой рукой; пятнадцатилетняя Марта-Абигейл, как две капли воды походившая на Натаниэля нравом и внешностью; двенадцатилетний Сэмюэль-Вашингтон. Остальные пятеро детей преподобного Элиаля умерли в младенчестве.
— О чём задумался, Нат?
— О семьях. О том, как они тают, теряя по одному человеку. Как моя меня, например. Тают, а потом и вовсе распадаются.
Как у Салли. И у Ридли, когда Старбак его убьёт. Убьёт ли? Натаниэль покосился на Ридли, дремлющего в седле. Задумывать убийство и осуществить его — разные вещи.
Приглушённый треск стрельбы заставил его вздрогнуть.
— О, Господи! — вырвалось у Адама, как молитва.
Стреляли не близко. Кто палил, в кого палил? Где-то на востоке, где серая пелена теней постепенно сползала с зелёных холмов, затаился враг.
Вновь накатил страх быть убитым. К нему примешивалось другое чувство. Прислушавшись к себе, Старбак с удивлением понял, что больше, чем погибнуть, он боится бояться. Ночь с Салли что-то изменила в нём, превратив слабость в силу, отчаяние в надежду, сомнения в уверенность. Перерождение, которого не дало ему крещение, дал ему грех.
— Очнись, Нат. Нас мой отец зовёт.
— Ага.
Старбак тронул Покахонтас, и кобылка послушно порысила за жеребцом Адама на правый фланг.
— Прежде чем ехать к Борегару, — как-то нерешительно произнёс Фальконер, — я хочу убедиться в том, что опасения болвана Эванса беспочвенны. Небольшая рекогносцировка. Ты, как, Нат, не против небольшой прогулки верхом?
Слегка подивившись тёплому «Нат» вместо привычного уже «Старбак», юноша ответил:
— Не против, сэр.
— Вот и отлично, — быстро сказал Фальконер, — Адам, ты с нами.
Втроём они спустились по склону к окружённому деревьями каменному зданию у перекрёстка. По тракту, отчаянно скрипя, катились два орудия, влекомые взмыленными лошадями. Лихо проскочив меж двух упряжек, полковник свернул на северную дорогу. Она вывела крохотный отряд на лесистый гребень, где полковник и остановился.
Достав подзорную трубу, Фальконер приложил её к глазнице, долго всматривался в церквушку на вершине следующего бугра. Тянулись бесконечные леса, в отдалении белела ферма, и ни единой живой души. Полковник сложил трубу:
— Согласно карте Эванса это церковь Седли. Рядом несколько удобных бродов, однако янки не видно. Кроме тебя, Нат.
Старбак последнюю фразу воспринял, как шутку и улыбнулся:
— Я — добрый виргинец, помните, сэр?
— Больше нет, — покачал головой Фальконер, — Это не рекогносцировка, Нат. Янки нечего делать на этом направлении. Я привёл тебя сюда, чтобы попрощаться.
Старбак, не мигая, смотрел на полковника. Для розыгрыша, пусть и неудачного, тот был слишком серьёзен.
— Попрощаться, сэр?
— Это не твоя драка, Нат. И Виргиния — не твоя родина.
— Сэр…
— Езжай домой.
Тон у Фальконера был дружелюбный, даже ласковый, и Натаниэлю почему-то подумалось, что вот так же ласково полковник будет разговаривать с лабрадором Джошуа, прежде чем пулей в голову избавит его от мучений.
— У меня нет дома.
Старбаку хотелось, чтобы слова прозвучали решительно, однако губы предательски задрожали, и вышло жалобно.
— Есть, Нат. Я написал твоему отцу шесть недель назад, и он оказался достаточно любезен ответить мне. Его послание доставили на прошлой неделе. Вот оно.
Из кармана полковник извлёк сложенный лист бумаги и протянул Старбаку. Юноша не шелохнулся.
— Возьми, Нат, — тихо сказал Адам.
— Ты знал? — сверкнул глазами на него Старбак, больше всего на свете страшась услышать от друга утвердительный ответ.
— Я поставил его в известность только сегодня утром. — вмешался полковник, — Это моя затея. Адам ни при чём.
— Сэр, вы не понимаете…
— Понимаю, Нат. Всё понимаю. — благожелательно прервал его полковник, — Ты — порывистый молодой человек, и ничего в этом дурного нет. Я тоже был таким в твои годы, и не могу позволить, чтобы юношеская горячность погубила тебя. Человек не должен, поддавшись минутному порыву, ввязываться в войну против родины.
Полковник вложил письмо в ладонь Старбака:
— В армии Макдауэлла служит твой брат Джеймс. Он оформил тебе пропуск, с которым ты беспрепятственно минуешь посты северян. За линией фронта разыщешь брата. Саблю и пистолет тебе, увы, придётся вернуть нам. Покахонтас оставь себе. И седло, Нат! Дорогое седло, между прочим!
Если фраза о цене седла должна была развеселить Старбака, то, надо признать, цели она не достигла.
