— Двенадцать стругов! А десять, самых надежных, у нас за спиной. Разделились они — подвох зачуяли. Мыто насилу головушки свои унесли. Двух казаков с собой прихватили. От этих не было никого? — Скрипицын кивнул в сторону разинцев с Черноярцем, которых воевода запирал в Волге.
Воевода помолчал.
— Рази ж они не все прошли?
— Скоро пришлют посыльщиков. Послухай, что плести будут! Скажут, раздор вышел: Стенька в десять стружков к Теркам ушел, а эти вроде на милость идут. Ворье хитрое… Мы двоих прихватили — приставных к нам. Слава те господи! А уж про нас, князь, и не подумал? Стенька посулился самолично задавить нас…
— Во-от, — понял наконец воевода. — С вами рази чего сделаешь! — Обидно ему сделалось — так все ладно обдумал, так все сошлось в голове, и надо теперь все переиначивать, все ломать и снова собираться с мыслью и духом. Так резко различаются русские люди: там, где Разин, например, легко и быстро нашелся и воодушевился, там Львов так же скоро уронил интерес к делу, им овладела досада. — А попробуем?! — вдруг вяло оживился он. — Их же меньше. Да мы теперь знаем про ихнюю хитрость. А?
Сразу ответили в несколько голосов:
— Что ты, Семен Иваныч!
— Нет, князь! Господь с тобой.
— Они как кошки. Им только дай ночью бой затеять. Любезное дело… Они и месяц-то казачьим солнышком зовут.
Опять с воды послышались шум и голоса. Опять, похоже, пришлые.
— Кто?! — окликнули с воеводинского струга.
— Есаул Иван Черноярец! К воеводе.
— Зови, — велел князь. — Запалите огонь.
Никита с Кузьмой отошли в сторонку — из светлого круга. Иван поднялся на струг, поклонился воеводе.
«Теперь Стенька не даст, сколько мог дать, запри я его в Волге, — подумал князь Семен. — Воистину, казаки обычьем — собаки».
— Ну? — спросил князь строго. — С чем пожаловал?
— Челом бьем, боярин, — заговорил Иван. — Вины наши приносим великому государю…
— Вы все здесь? — нетерпеливо перебил князь.
— Нет. Атаман наш в десять стружков ушел к Теркам.
— Чего ж он ушел? Вины брать не хочет?
— Убоялся гнева царского…
— А вы не убоялись?
— Воля твоя… Царь нас миловал. Нам грамотку вычли.
— А не врешь ты? Ушел ли Стенька-то? — Теперь князь открыто злился; особенно обозлило вранье есаула, и то еще, что есаул при этом смотрит прямо и бесхитростно. — Ушел ваш атаман?! Или вы опять крутитесь, собаки?! Ушел атаман?
— Вот — божусь! — Иван, не моргнув глазом, перекрестился.
— Страмцы, — сказал князь брезгливо. — Никита!..
В круг света вошел Никита Скрипицын, внезапный и веселый.
— Здоров, есаул! Узнаешь?
Иван пригляделся к послу, узнал:
— А-а… — И поник головой, даже очень поник.
— Чего ж ты врешь, поганец?! — закричал князь. — Да ишо крест святой кладешь на себя!
— Не врали б мы, боярин, кабы вы первые злой умысел не затаили на нас, — поднял голову Иван. — Зачем с моря отсек? В царской милостивой грамоте нет того, чтоб нас окружить да побить, как собак.
— Кто вас побить собирался?
— Зачем же с моря путь заступили? Зачем было…
— Где атаман ваш? — спросил воевода.
— Там, — Иван кивнул в сторону моря. — За спиной у вас… Ты, воевода, будь с нами, как с ровней. А то обманываешь тоже, как детей малых. Даже обидно, ей-богу… И ты, служилый, ты же только грамоту нам читал: рази там так сказано! Кто же обманом служит!..
— Пошли к Стеньке! — заговорил князь. — Пускай ко мне идет без опаски: крест целовать будете. Пушки, которые взяли на Волге, в Яицком городке и в шаховой области, отдадите. Служилых астраханцев, царицынских, черноярских, яицких — отпустить в Астрахани. Струги и все припасы отдать на Царицыне. Посылай.
— Я сам пойду, чего посылать…
— Сам тут побудешь! — резко сказал воевода. — Посылай.
Иван подумал… Подошел к краю струга, свесился с борта, долго что-то говорил казаку, который приплыл с ним и сидел в лодке. Тот оттолкнулся от струга и исчез в темноте.
Воевода меж тем рассматривал стариков — Стыря и Любима, коих подвели к нему, — он велел. Вступил в разговор с ними.
— Куда черт понес — на край света? — с укоризной спросил князь. — Помирать скоро! Воины…
— Чего торописся, боярин? Поживи ишо, — сказал Стырь участливо. — Али хворь какая? — Старики осмелели при есауле: слышали, как тот говорил с воеводой — достойно. Особенно осмелел Стырь.
— Я про вас говорю, пужалы! — воскликнул князь.
— Чего он говорит? — спросил дед Любим Стыря.
Стырь заорал что было силы на ухо Любиму:
— Помирать, говорит, надо!
— Пошто?! — тоже очень громко спросил дед Любим.
— Я не стал про то спрашивать!
— Э?!
— Я враз язык прикусил! Испужался!
— A-а! У меня тоже в брюхе что-то забурчало. Тоже испужался!
Воевода сперва не понял, что старики дурака ломают. Потом понял.
— Не погляжу счас, что старые: стяну штаны и всыплю хорошенько!
— Чего он? — опять спросил дед Любим громко.
— Штаны снимать хочет! — как-то даже радостно орал Стырь. — Я боярскую ишо не видал?! А ты?
— Пошли с глаз! — крикнул воевода. И топнул ногой.
Он, может, и всыпал бы старикам тут же, не сходя с места, но дело его пошло вкось, надо теперь как-то его выравнивать — не злить, например, лишний раз Стеньку: за стариков тот, конечно, обозлился бы.
