Подонки, захватившие осенью соседний проходняк, вчера опять вспомнили свою идею “переложить” меня, как они разогнали и “переложили” тут уже всех соседей. Самый младший из этих ублюдков, узнав от чуть более старшего (конченный бандит; только расстрел, никаких церемоний!) о том, что я уже раз отказался, сам стал выпытывать у меня, почему я не хочу поменяться местами со вшивым дедушкой, моим соседом, чтобы он лежал на моей отдельной шконке (типа, от него вши тогда не доползут до соседей), а я – бок о бок как раз вот с этим юным наглецом. Когда я решительно отказался переезжать ради его удобства, он стал грозить, что меня “переложат по–плохому”, т.е. насильно. Ну да, позовут бешеное шимпанзе, эту свою (до сентября) “тяжелую артиллерию”, вполне такое может быть. Мрази. Ублюдки. Полный барак ублюдков. Пока что свою угрозу они не осуществили, но она вполне реальна, и начеку надо быть не только по поводу вещей, но и спального места. Придешь, скажем, с длительной свиданки – а тебя уже “переложили”, матрас скрутили, все твои вещи выкинули...
Вшивый дедушка, между прочим, за прожитый напротив него год с лишним стал раздражать меня все больше и больше. Курить прямо мне в лицо, когда я ем или пью чай, я его вроде бы отучил, хватило нескольких замечаний. Но свои тапки, укладываясь на шконку, он так просто, наивно оставляет прямо посреди проходняка, который по ширине Уже, чем мои плечи. Приходится мне самому задвигать их под его шконарь, а когда уж слишком одолеет раздражение – то просто запинывать. Потом, он пАлит! Как называют зэки слежку, высматривание чего–либо, и т.д. Он сидит напротив меня на шконке, молчит и внимательно наблюдает за всем, что я делаю, что я достаю – будь это банка консервов на ужин или тетрадь с дневником. Внимательно, неотступно наблюдает, сидя и даже лежа, пока не заснет. Я молчу, но, по правде говоря, раздражает это ужасно. Я каждый день, месяц за месяцем, год за годом делаю одно и то же, по заведенному распорядку дня, в одно и то же время достаю одни и те же предметы, хлеб, колбасу, режу ее, достаю лапшу и консервы, лезу в баул, и т.д., а если пишу что–то, то все равно он не может прочесть (видит одним глазом, и то лишь в очках, да и то только если сам залезет в мой баул или под изголовье, где лежат все бумаги). Но он наблюдает пристально и неотступно за каждым движением. Даже когда я берусь рукой за второй ярус его шконки у него над головой, чтобы подтянуться и встать (позвоночник болит, без этого я встать не могу), он каждый раз вслед за моей рукой поднимает туда глаза. Я берусь рукой за эту шконку год, 2 месяца и 11 дней, но он все равно каждый раз поднимает глаза вслед за моей рукой...
Тоска, ужасная безысходная тоска – просыпаться каждое утро тут, в опостылевшем, всю душу мою растоптавшем и вымотавшем бараке. Уже 3 года сижу, и все никак не могу смириться... Тоска, отвращение, желание умереть, отдать все, и саму жизнь, только бы этого всего не видеть. Жизни не жалко, потому что, пройдя эти сточные канавы, вывалявшись в этом дерьме, стал сам себе противен. Возмужал, да, и если это до конца выдержу – закалки и выдержки прибавится на дальнейшие испытания. Но тошно и тоскливо тут до такой степени – словами это не описать. Постоянная опасность, постоянное нервное напряжение, угроза потерять все – вещи, место, связь, деньги со счета... Жизни в этом доводящем до нервного истощения тоскливом ужасе осталось еще ровно 740 дней (если не намотают чего–нибудь еще). Как только придет отрядник – пойду подавать ему документы на отказ в УДО.
11.3.09. 9–06
