Присутствующие рассмеялись. Даже сидевший в центре Йорк улыбнулся. Если бы такое голосование в Парламенте состоялось, вопрос кандидатуры наследника не стоял бы. Ричард Йорк являлся потомком сына короля Эдуарда, как и Генрих. Дедом Сесилии Йорк был Джон Гонт, еще один из его сыновей. Йорки имели такие же основания претендовать на престол, что и Генрих, – и у них было шестеро детей. Трешем мысленно поправил себя, вспомнив о недавнем рождении еще одного сына. Итак, семеро детей, каждый из которых являлся потомком прославившегося своими победами короля.
– Такое предложение стало бы декларацией о намерениях, милорды, – произнес Трешем негромко, но твердо. – Цель этого предложения было бы невозможно скрыть, как невозможно было бы скрыть имена его инициаторов. Я говорю это для того, чтобы вы осознали возможные последствия, если такое голосование провалится.
К его удивлению, Йорк, пристально смотревший в огонь камина, горько рассмеялся.
– Сэр Уильям, мой отец был казнен за измену отцу
Лорды улыбнулись, переглянувшись.
– И все же я не собираюсь говорить шепотом, сэр Уильям! Это не заговор, не тайная интрига. Всего-навсего беседа. У меня здоровая кровь, здоровое потомство. Король женат уже несколько лет, но у него нет детей. В такие смутные времена, как мне представляется, страна должна знать, что ею есть кому править, если его семя столь слабо. Да, я так думаю, Трешем. Готовьте свои документы, свой закон. Я разрешаю назвать меня наследником престола. Увиденное мною сегодняшним вечером убедило меня в том, что это не только правильно, но и необходимо.
Заметив на лицах лордов Невиллов довольные улыбки, Трешем понял, что на эту тему они беседуют уже не впервые. У него возникло ощущение, что все присутствующие ждали только его прихода, чтобы завести этот разговор и прощупать его настроение.
– Милорд Йорк, я согласен. Ради блага страны нужен наследник. Конечно, любое подобное соглашение утратит силу, если королева забеременеет.
– Разумеется, – отозвался Йорк, осклабившись. – И тем не менее мы должны быть готовы к любому исходу, сэр Уильям. Как сегодня выяснилось, неплохо иметь заранее разработанные планы, независимо от того, как развиваются события.
Уильям стоял на вершине белой скалы, высившейся над гаванью Дувра. Люди Сомерсета остались на почтительном расстоянии, по всей очевидности, понимая, что ему необходимо побыть наедине, чтобы попрощаться с родиной перед пятилетней разлукой.
После лондонского чада воздух здесь казался невероятно чистым. Даже на такой высоте в нем явственно ощущалось тепло грядущей весны. Внизу, в гавани, Уильяма ждал торговый корабль, но его взгляд был устремлен в морскую даль. Он стоял и не мог надышаться. Справа виднелись массивные фортификационные укрепления замка Дувра. Он знал, что Вильгельм Завоеватель, в котором жестокость сочеталась с благородством, сначала сжег замок, а потом оплатил его восстановление. Сто лет назад французы сожгли уже весь город. Улыбнувшись, Уильям нашел успокоение в мысли, что местные жители возродили его из пепла после катастрофы, куда более разрушительной, нежели та, которая случилась с ним. Ему нужно было сделать то же самое.
Он с удивлением отметил, что у него поднялось настроение. Несмотря на годы тяжелых испытаний, он ощущал необыкновенную душевную легкость, словно освободился наконец от груза прошлого. Ничего изменить уже было нельзя. В распоряжении короля Генриха имелись другие сторонники и советники. Пока был жив и действовал Дерри Брюер, оставалась надежда.
Уильям знал, что он сделал все возможное, как и жители Дувра. Жизнь отнюдь не была прогулкой по райскому саду. Если бы она таковой была, он построил бы там себе дом. Уильям всегда был деятельным человеком, не любившим праздное времяпрепровождение, и теперь ему не давала покоя мысль, чем он будет заниматься в Бургундии в течение пяти лет. Со стороны герцога Филиппа было весьма благородно предложить ему кров, и он хотя бы не был другом французского короля. По иронии судьбы, обвиненный в измене английской короне Уильям имел гораздо больше друзей во Франции, нежели в Англии, по крайней мере, в данный момент. Он должен был проехать через центральную часть Франции под защитой охранной грамоты, выданной герцогом Филиппом, сделав непродолжительную остановку в Париже.
Уильям ковырнул носком башмака зеленый дерн, и под ним обнажился мел. Как бы то ни было, его корни и душа оставались здесь. Он смахнул с глаз слезы, надеясь, что сопровождающие не видят, насколько сильны обуревавшие его чувства.
Уильям тяжело вздохнул.
– Пошли, ребята, – сказал он, повернувшись и направившись к своей лошади. – Прилив не будет нас ждать.
