— А где товарищ Надя? — оглядевшись, спросил шёпотом Григорий стоящего впереди матроса.— А товарищ Александр?..
— Их, видать, как начальство, повезли в карете. В тюремной, — хмуро отозвался матрос.
— Разговорчики! — выкрикнул низкорослый рыжеусый вахмистр. — А ну шагом марш! Левое плечо – вперёд!
Колонна, втянувшись в подворотню, вышла на Корейскую и, пройдя немного, свернула направо – на Семёновскую. Слева тянулась Миллионка с распахнутыми, одинаково для всех гостеприимными ворогами. Покосившись на них, Степан Починкин толкнул Ковальчука, тот едва заметно кивнул и шепнул Петру: «Приготовься!»
Как раз в этот момент колонне преградил дорогу ломовой извозчик, силящийся завернуть лошадь во двор лесопильного завода Клаксона. Угол поворота был слишком острым, телега, груженная бревнами, – тяжела, и лошадь, перебирая передними ногами, выворачиваясь из хомута, тщетно напрягала силы. Колонна замедлила шаг, конвоиры стали переругиваться с извозчиком. Было самое время испытать судьбу.
— Бежим!
И четверо рванули через дорогу к спасительной подворотне.
Во дворе на циновке сидел древний кореец, который, казалось, спал, прикрыв глаза тёмными тяжёлыми веками, но как только следом за беглецами на Миллионку ворвались пятеро жандармов, старик, всё так же не открывая глаз, запрокинул голову и издал гортанное: «Э-эй-о-а!» И тотчас по лестницам и галереям забегали какие-то люди, захлопали двери и через минуту-две всё стихло.
Жандармы видели, что беглецы разделились: братья Воложанины кинулись направо, а Ковальчук с Починкиным – налево, но почему-то побежали все пятеро налево. Лязгая подкованными сапогами и ножнами шашек по металлическим ступеням лестницы, они взбирались на второй этаж. А Степан и Ефим были уже наверху, в конце галереи. Здесь они остановились в растерянности: куда бежать, дальше глухой тупик. Из приоткрывшейся двери, выходящей на галерею, выскользнул обнажённый по пояс кореец неопределённого возраста. С одного взгляда оценив ситуацию – жандармы уже поднялись на галерею, – он схватил Починкина за руку, шепнув:
— Ходи сюда! Тохо тихо!
На глазах у изумлённых жандармов трое метнулись к стене, первый ударился об неё, и все исчезли, словно растворились в воздухе! Ещё долго потом жандармы щупали каменную кладку стены, остервенело ударялись об неё плечами и со стороны очень напоминали сумасшедших или перебравших марафету завсегдатаев Миллионки.
Вестовой Серёгин просунул набриалиненную голову в кубрик и позвал:
— Рублёв! Ванька! На выход!
— Ну что тебе? — сердито отозвался Иван, нехотя отрываясь от книжки, не желая даже на минуту расставаться с удивительным человеком по фамилии Рахметов. — Кому я там понадобился? «Дракону», что ли?
— Кабы «дракону»! Мамзель какая-то тебя кличет. Губки – м-мэх! – Серёгин смачно чмокнул свою грязную щепоть. — Познакомишь?
— Пошёл вон, кобель! — буркнул Рублёв, одеваясь.
Кто же это мог быть? Товарищ Надя? Неужели что-то стряслось?
Он поднялся на палубу. На причале стояла Аннушка. Рублёв сбежал по трапу. Девушка, раскрасневшаяся от холода, а может, от смущения (с борта миноносца, перегнувшись через леера, на неё пялились матросы), быстро подошла к Ивану, как бы спрятавшись за него от нескромных взглядов. Она была взволнованна, её голубые глаза блестели от подступивших, но пока сдерживаемых слез. Едва она уткнулась в широкую грудь матроса, прямо в полосатый треугольник тельника, как более не тормозимые чувства нашли свой исход в горячей солёной влаге, которую Иван ощутил на своих губах.
— Ты чё это… Что случилось? — бормотал опешивший матрос.
Девушка всхлипывала.
— Может, с Васяткой чего?..
Она молча покачала головой.
— Ну так в чем дело-то? Скажешь ты или нет, наконец?!
Аннушка подняла заплаканное лицо и попыталась улыбнуться.
— Ванечка, ты можешь сейчас уйти?
— Уйти? Куда?
— К нам, ко мне. Очень надо. Понимаешь, очень-очень надо. Ну пожалуйста, Ваня…
— Это не так просто. Ну ладно, погоди, попробую… — Он взбежал по трапу на миноносец, пошептался со своим тезкой Иваном Лушкиным, стоящим вахтенным у трапа, и вернулся на причал. — Пошли, только быстро, не ровен час – командир нагрянет!
Поскольку у Рублёва не было увольнительного листа, пошли путём, хорошо известным только матросам-самовольщикам: глухими переулками, между пакгаузами и складами, через дыры в заборах… В одном месте подол Аннушкиного платья зацепился за что-то, затрещала материя и в полутьме забелел квадрат нижней юбки. Но девушка ничего не замечала, она молча и быстро шла за матросом, держась за его руку своей, горячей и влажной, и на все расспросы отвечала:
— Потом, потом…
Они бегом пересекли Светланскую и по мало освещённой улице Петра Великого поднялись, часто дыша, на Орлинку. А вон и мазанка о двух тёмных окнах – домик Максименко. Аннушка пошарила ключ за приступкой, открыла дверь, вошла первой. Затеплила лампу, задёрнула ситцевые, в мелких цветочках, занавески. Иван, сняв бушлат и стоя посреди комнаты, растерянно озирался:
— А где Васятка?
