— Будут предложения!
— Прошу вас! — Юшенков сделал рукой приглашающий жест.
— Предложение будет одно: не посылать телеграмму вообще, потому что свободы, объявленные манифестом, – не царская милость, а завоевание народа. Кровью заплачено за них! А господин городской голова преподносит нам это как дар царя и предлагает отправить благодарственную телеграмму, да ещё написанную рабским языком: «державнейший, всемилостивейший…»
— Правильно говорит мастеровой! — крикнул матрос с надписью на бескозырке «Сибирский флотский экипаж». — Не посылать телеграмму – и баста!
— Эт-то ужасно! — заскрипело кресло в первом ряду.
— И кто их пустил сюда! — отозвалось другое, содержавшее в себе присяжного поверенного, пользующегося в Обществе народных чтений репутацией либерала.
Тучный Преображенский вздыбился над столом.
— Но… дорогие друзья! Не можем же мы не отдать дань глубокого уважения тому, кто даровал нам с вами свободу. Так что… — он покачал массивной седой головой, и всем стало ясно: телеграмма будет послана.
— Тогда выбросьте из телеграммы слова: «с присутствием представителей окраинной жизни»! — потребовал Назаренко. — Нечего припутывать сюда народ!
Раздались одобрительные возгласы. Председательствующий посовещался с думцами и объявил:
— Ставим на голосование: кто за текст депеши без изменений – прошу поднять руки.
Над передними рядами поднялись руки. Ющенков сделал вид, что считает, хотя это было совершенно бесполезно, потом недовольно сказал:
— Что ж, в таком случае депеша будет послана только от имени думы…
Снова вскочил со своего места вертлявый Панов:
— Господа! В ознаменование дня восшествия его императорского величества на престол, а также высочайшего манифеста в соборе будет отслужен благодарственный молебен. Просим всех…
Пятиглавый Успенский собор стоял на холме в трёхстах шагах от городской управы. Здесь было ярко и душно. Пахло ладаном и горячим воском. Трещали сотни свечей, освещая хмурые лики святых. Горели золотом оклады икон и тяжёлые парчовые одежды священнослужителей, среди которых самым великолепным был дьякон, огромный, волосатый, размахивающий кадилом с амвона. Архиерей Евсевий, маленький, с большой бородой, похожий на гнома, задрав глаза к куполу, выкрикивал тоненьким голоском:
— Хвалим тя, благодарим тя, великие ради славы твоея…
Дьякон пел таким низким и густым пароходным басом, что с трудом можно было разобрать:
— Отцу вседержителю-у-у нашему слава-а и воинству русскому нашему-у…
Церковные певчие в три десятка голосов, руководимые тщедушным регентом, дружно подхватывали славословие царей небесного и земного, и под купол собора летело: «Многая лета! Многая лета! Мно-о-огая ле-е-ета-а!»
Чересчур истово крестилась дума и городская знать, строго и вдумчиво молились рабочие и солдаты, многие из которых искренне верили в то, что пришла наконец долгожданная свобода…
Когда молебен окончился, и люди, словно очнувшись ото сна, оживились, заговорили и потянулись к выходу, к отцу Евсевию подошёл дородный человек в военной форме с погонами подполковника и в золотых очках.
— Ваше преосвященство! Господа! — громко сказал он. — Я предлагаю почтить память павших в борьбе за свободу и отслужить панихиду по ним!
Если бы Саваоф, намалёванный на куполе собора заезжим богомазом, обрёл вдруг плоть и спустился вниз, духовенство и мирские управители были бы, наверное, менее ошеломлены. Архиерей, мелко крестивший свой волосатый ротик, дьякон, распекавший за что-то служку, члены городской думы – все замерли, окостенели. По толпе прошёл смутный рокот.
— Кто это, не знаешь? — спросил один матрос другого.
— Инженер Постников. Я у него на постройке госпиталя работал. Справедливый мужик, наш! — он повернулся в сторону алтаря и зычным голосом крикнул:
— А и правда, ваше-ство, матросы тоже просют! Ведь сколько народу полегло за свободу!
— Просим! Просим! — раздавалось то там, то здесь.
— Требуем! — басом возразил кто-то.
У Евсевия судорожно дернулась борода. Он кинул вопросительный взгляд на Панова, тот пожал плечами, дескать, дело ваше, святой отец. Архиерей нехотя подал знак дьякону, который запел-загудел:
— Вечная слава новопреставленным рабам божиим, имена их ты, господи, веси…
Хор тихо и торжественно вторил.
— Нет, такое, очевидно, возможно только в нашем богоспасаемом Владивостоке! — возмущённо шептал соседу присяжный поверенный с репутацией либерала. — Это же надо: сначала отслужить благодарственный молебен царю и тут же – панихиду по революционерам. Нонсенс!
Он хотел ещё что-то сказать, но поперхнулся: на него тяжело смотрел пожилой боцман со старомодной серьгой в ухе. В его пышных усищах блестела слезинка. Присяжный повернулся к алтарю и торопливо закрестился.
Когда всё кончилось, к Постникову подошёл высокий молодой человек в военной форме, произносивший несколько часов назад речь на митинге возле этнографического музея.
— Господин подполковник! Позвольте обратиться – зауряд-офицер Шпур!
— Полно вам, господин Шпур! — улыбнулся подполковник. — Мы же не на плацу, а в божьем храме. Слушаю вас.
