С началом войны Цирпицкий одним из первых в городе надел форму армейского прапорщика, однако на фронт не поехал, остался в городе, возглавив конноохотничью команду, приданную Владивостокскому отделению Уссурийского жандармско-полицейского управления. Получив в руки револьвер и нагайку, а под начало несколько десятков головорезов из амнистированных уголовников, бывший техник почувствовал себя сверхчеловеком и спасителем строя, и принялся рьяно истреблять крамолу и там, где она была, и там, где её не было. Он не был ни политиком, ни криминалистом, он делал со своими молодчиками самую чёрную работу: арестовывал, пытал, расстреливал. Чины и награды его не интересовали – это был палач по призванию.
В отделении не любили и даже побаивались свирепого прапорщика, не исключением был и Петров, недавно произведённый в поручики охраны. Но он понимал, что такие люди весьма полезны, потому что они выполняют за него всю грязную работу и в конечном счёте помогают ему делать карьеру. Поэтому он всегда принимал приглашения Цирпицкого посидеть в кабаке, платил за него и терпеливо выслушивал злобные речи сослуживца на самые разнообразные темы.
Вот и сейчас они сидели в душном зале трактира, пили вонючую иноземную водку, и Цирпицкий, в расстёгнутом мундире, с лоснящимся от пота лицом, злобно вещал:
— Этот богом проклятый Владивосток всегда был рассадником заговорщиков и шпионов. Перед войной в домах всех этих генерал-адмиралов, под видом лакеев и поваров орудовали японские шпионы. Да что там отдельные агенты, когда в самом центре города находилась школа японской борьбы джиу-джитсу, которая на самом деле была базой для шпионов, которые действовали по всему Дальнему Востоку и Сибири!.. А все из-за нашего российского разгильдяйства, лени и чванства! — Цирпицкий с размаха засадил себе в рот стопку ханшина, скривился, погонялся вилкой по тарелке за скользким маринованным грибком, потом раздражённо швырнул вилку на стол и схватил гриб рукой с грязными ногтями – Петрова передёрнуло. — Ну это ещё ладно… Это были всё-таки первоклассные агенты, ведь японская разведка лучшая в мире… А теперь что происходит? Не можем справиться с кучкой смутьянов и христопродавцев! Почему? А я вам отвечу, милостигсдарь, всё из-за того же разгильдяйства и чванства, а ещё из-за страха за собственную шкуру! Чуть начнёт бузить рота матросни, так начальство – ноги в руки и кто куда! Да вы сами видели в октябре… Сволочи! Кругом сволочи, лодыри и трусы! — закончил Цирпицкий свой монолог и снова потянулся к зелёной квадратной бутылке, опустошённой на две трети. Налил, подул на ханшин: «Сгинь нечистая сила, останься чистый спирт!» – но выпить не успел: сквозь гул, постоянно стоявший в трактире, пробился молодой сильный голос:
— Товарищи! В городе восстание! Мы освободили…
Остальное потонуло в невероятном шуме, поднятом посетителями кабака. Кто-то радостно матерился, где-то били посуду, многие бросились к выходу.
Цирпицкий вскочил и дрожащими пальцами стал застёгивать мундир.
— Идёмте отсюда! — торопливо сказал он.
— А заплатить? — растерянно спросил Петров.
— Вот ещё! — дёрнул плечом Цирпицкий и первым направился к выходу.
На улице они вместе дошли до угла, потом Цирпицкий остановился, нерешительно потоптался и промямлил:
— Знаете, вам со мной нельзя… Это… м-м… опасно… Я бы рекомендовал вам укрыться пока у знакомых…
— Ну что ж. — медленно сказал Петров, глядя в бегающие глазки прапорщика.
— Поймите правильно: меня в городе знают…
— Я вас понял. Прощайте…
Петров продолжил путь один, играя желваками и цедя сквозь зубы: «Каналья! Ах, каналья!» Нет, думал он, на друзей из жандармерии полагаться нельзя – продадут! Надо рассчитывать только на себя! Этот висельник всех сволочил, а сам тоже… сволочь порядочная!
А город кипел! Носились, как ошпаренные, опережая собственные крики, мальчишки-газетчики; двое мастеровых преследовали толстого городового, который бежал, топоча сапогами и придерживая шашку, под насмешливое улюлюканье прохожих; приказчики с лязгом опускали железные гофрированные шторы на дверях магазинов и лавок. Студент в фуражке с наушниками и чёрной шинели, взобравшись на столб, сорвал трёхцветный российский флаг, отодрал от него сине-белый кусок и замахал красной лентой, вызывая аплодисменты и одобрительные крики горожан.
Петров быстро шёл, не отдавая себе отчёта в том, куда он, собственно, идёт. Поворачивая за угол, он почти нос к носу столкнулся с матросом – худым, скуластым, с необычным разрезом глаз и небольшими лихими усиками. Оба остановились и какое-то мгновение молча смотрели друг на друга. Лицо матроса показалось поручику охраны знакомым, матрос, судя по его пристальному взгляду, тоже старался вспомнить, где он видел Петрова.
Из инструкции департамента полиции о наружном наблюдении.
«…Если встреча наблюдаемого с филером неизбежна, то не следует ни в коем случае встречаться взорами (не показывать своих глаз), так как глаза запоминаются легче всего…»
