— Погодите, сейчас Мари подогреет тарелку супу. Сегодня холодно…
Немец поблагодарил. Вдова Лягранж подумала: есть и среди них порядочные… Почему он удрал? Надоело воевать! Или нагрубил своему начальству? Если удрал, значит порядочный!.. А Мари ни разу не поглядела на пришельца: в июле немцы расстреляли ее жениха. Сколько же он бродил по лесу? — спрашивала себя вдова Лягранж. — Шинель чужая, великан, а шинель на нем, как курточка… Наконец она решилась спросить:
— Вы, может быть, заблудились?
Он кивнул головой.
— Вы хотите попасть в Сен-Жан или вы оттуда идете?
Он с трудом составил фразу из немецких и французских слов:
— Я ушел с рудников, иду в горы.
— Куда именно?
— Туда, где нет немцев.
Может быть, он убил другого немца? Что ж, это хорошо… Только что он делал в рудниках? Там гестаповцы… Вдову Лягранж разбирало любопытство, но она не знала, как спросить немца, порядочный он или проходимец. Она накормила его супом. А немец молчал… На улице темно, холодно. Куда он пойдет ночью? Но не оставлять же у себя боша! Может быть, это гестаповец из охраны?.. Как будто угадывая ее мысли, он сказал:
— Мадам, я не немец.
Вдова Лягранж рассердилась: впустила, дала поесть, пожалела, а он надо мной смеется!
— Вы, может быть, скажете, что вы француз?..
Он засмеялся, и она снова подумала: какая у него хорошая улыбка!
— Мадам, я убежал. Я русский.
Тогда Мари, которая, отвернувшись, все время прислушивалась к разговору, вскрикнула:
— Я сразу подумала, что это русский пленный!
Он сидел за круглым столом. Мари принесла атлас; красным карандашом была обозначена линия фронта.
— Русские перешли Днепр…
Он закрыл глаза, а на лице оставалась улыбка счастья. Потом он показал на Дон.
— Вот где меня взяли. Я был ранен — в грудь…
Помолчав, он тихо сказал:
— Я ищу, где партизаны…
Вдова Лягранж и Мари переглянулись, ничего не ответили. Они уложили русского. Он с испугом поглядел на подушку, на белую простыню и сразу уснул — двое суток он пробродил по лесу.
— Утром я пойду к Мики, — сказала Мари матери, — спрошу, что с ним делать.
А русский спал. Ему снилась большая бледная река. Вдруг взлетает мост, и черно-синий дым… А потом очень тихо, за круглым столом он сидит в люстриновом пиджаке и рядом старая француженка, у нее на коленях Мишка… Почему он меня не узнает?.. Мишка!..
— Он что-то говорит со сна, — сказала вдова Лягранж.
Мари прислушалась.
— «Мишка»… Что это значит?.. Знаешь, мама, я именно так представляла себе русских. Лицо у него доброе, но я понимаю, что немцам в России страшно — такой может задушить…
Мари ушла на рассвете, вышла она тихо, чтобы не разбудить гостя. Ставни были плотно закрыты; и русский проснулся только, когда в комнату вошел молодой человек несколько необычно одетый — фланелевые штаны, китель, снятый с немецкого офицера, французское кепи. Это был Мики. Он спросил:
— Ты кто?
— Русский.
— Какой русский?
— Военнопленный. Старший лейтенант инженерных войск Николай Воронов.
Он хотел рассказать, как он очутился во Франции, но не хватало слов.
— Ладно, идем к нашим, — сказал Мики. — Деде понимает по-немецки.
В другое время похождения Воронова могли бы изумить людей, но столько было тогда удивительного и неправдоподобного, что партизаны отряда «Ги Мокэ» отнеслись к появлению русского офицера, как к чему-то вполне естественному. Только Мари сидела над атласом и вздыхала — как далеко от Дона до Брив!.. А Деде тем временем уже советовался с Вороновым о предстоящей операции: нужно взорвать железнодорожный мост на линии Брив — Тулуза. Деде потом сказал товарищам: «Это находка! Он взрывал мосты почище…»
Воронов сразу прижился. Его хлопали по плечу, желая высказать свои чувства, говорили: «Ты — русский, это хорошо». «Фрицам капут». «Мы — коммунисты»… Воронова прозвали Медведем; его это обрадовало: Нина ему часто говорила, что он похож на белого медведя.
Как он выжил с простреленным легким, когда вокруг, в голодном лагере, каждый день умирали молодые здоровые люди? Выручило его богатырское сложение. Когда потом его спрашивали, как он уцелел, он сконфуженно улыбался, вспоминал своего деда, который в семьдесят лет рубил лес, приговаривая: «Народ мы архангельский, а характер у нас дьявольский»… Они лежали, измученные жаждой; немцы принесли ведро, смеялись: «Кто подойдет, получит премию»… Ему так хотелось пить, что он пополз к ведру, хотя перед тем немцы застрелили четырех товарищей… Потом был Кельн, телеги с трупами; каждое утро бросали в яму умерших — иногда сотню. Бросали и живых, которые не могли встать на ноги. Миша Головлев сочинил стихи:
