Хозяин, впервые за многие века, не видел ничего окружающего, не был по звериному сосредоточен, но все свое внимание уделял ей, и только ей. И ему страстно, чтобы она его так же ласкала, так же изливала этот нежный свет. И он понимал, что даже если бы не был так слаб, если бы владел всем своим прежним волшебством — то никогда бы не заставил ее изливать этот нежный свет на него. И прежде каждого непокорного он подвергал мучениям, или смерти, а ее такую хрупкую, он мог бы убить и теперь — стоило только чуть посильнее сжать длань. Но, он сам себе удивлялся — он теперь собственную душу готов был отдать на растерзание, лишь бы только ей было хорошо. И он даже смирился с тем, что этот свет изливается не на него — он рад был уже и тому, что ему позволено созерцать, что никого поблизости нет, никто не кричит.
Но тут услышал Хозяин тот самый зловещий гул, стон — все что угодно, только не живое, но леденящее душу отчаянное. И тогда он остановился, огляделся: где-то в этом мраке маленькими-маленькими точечками застыли огоньки — это были орки с факелами — какой-то из отрядов был оттеснен в эту галлерею, и стояли теперь, в ужасе вглядываясь во мрак, не решаясь вернуться в залу, где грохотала бойня, где все было завалено телами.
Но вот огоньки померкли — между ним и Хозяином повисла некая бесформенная тень; а еще Хозяин увидел, что, сжимая кольцо, кружаться вокруг них некие ледяные духи — от них веяло могильным холодом, они сами от этого холода так страшно станали — они соприкасались друг с другом, и части тел некоторых из них даже были слиты между собою.
— Что вам надо?! — Хозяин пытался говорить прежним своим, леденящим голосом, однако, вместо этого голос получился негромким, и полным печали, точно он стихи им собрался читать.
А духи закружили быстрее, и ответ разорвался — ударил разом со всех сторон:
— Нам нужна теплая кровь. Отдай нам свою добычу, отдай.
— Убирайтесь прочь! — грозно выкрикнул Хозяин, и тут же покачнулся от слабости; в голосах ледяных духов послышалась насмешка:
— Ты слишком слаб, ты не сможешь противиться нам. Мы разорвем тебя в клочья, а ее теплую кровь, все равно выйдем. О, сколько сил в ее душе, как льется этот свет! О — она не умрет сразу; мы будем долгие годы высасывать из нее соки, пока не останется одна пустышка. Отдай же добычу — ибо знаешь, что не под силам тебе противиться…
— Я, хоть и ослаб сейчас, но вы, все-таки, боитесь меня. Если бы не боялись — бросились бы сразу без лишних разговоров. А раз боитесь — убирайтесь прочь!
Тут из ледяного колеса вырвалось несколько духов, бросились на Хозяина, а тот уже бережно опустил Веронику и Рэниса — уже вытянул пред собою длани, и солнечные лучи, которые вырвались из них, обратили этих духов в ничто. Хозяин покачнулся, и медленно опустился на пол; рядом с Вероникой, и, казалось — это темный, истомленный утес, а рядом с ним, молодая, золотистая тучка, которой нет дела до утеса, которая занята совсем иным; и не ведает даже этот утес, но, не смотря на это, придает истомленному утесы силы.
Со всех сторон послышался вой: «Ну, а теперь ты поплатишься. Мы разорвем тебя в клочья, мы выпьем все, что в тебе осталось.» — и кольцо, крутясь все быстрее и быстрее, продолжило сужаться. А еще наползала та громадная, и бесформенная тень, которая загородила свет орочьих факелов.
И тогда Хозяин склонился совсем низко над Вероникой — его капюшон, под которым клокотала тьма, был рядом с ее головою, и, стоило ей только приподняться, или пошевелиться, и она была бы поглощена этой тьмою. Вот его длань легла на ее хрупкой плечико, а она так была поглощена страданием, что, даже и этого не заметила. И тогда Хозяин зашептал ей на самое ухо:
— Ты знай, что в тебе такая сила, которая смогла со мной сделать то, что ничто иное, никакие мудрые речи не могли бы сделать. Представь, чтобы я ради кого-то пожертвовал собою хоть год, хоть сто лет назад — это было бы немыслимо. А теперь то, с радостью, ради тебя пожертвую. Всего ты мея перевернула. Сколько бы я хотел еще познать… И, знаешь, Вероника — я, ведь, боюсь смерти. Да — страшно мне умирать. Я же темный, я же зло совершал; и что из того, что полюбил вдруг тебя. У меня душа бесконечная, и света то в ней — лишь искорка маленькая. Значит, не место мне в Валиноре; да и не хотел бы я там оказаться; меня всегда несло прочь от этого созданного мира, хотелось свой мир создать, но все не удавалось. Ну, что ж — впереди, значит, мрак. Ведь, мой учитель Мелькор, тоже томиться в вечном мраке; и, ведь, тоже где-то в глубинах души его бесконечной теплится искорка прежнего света. Ну, все — прощай; вспомни меня потом хоть раз. Прощай.
