— Неужели — это конец? Кажется, что уж и со смертью смирился, а вот, как пришла; так и не поверишь. Неужели, батюшка, вот сейчас все и кончится?.. Нет — душа то останется, но тело; но все воспоминания, все, все чувства — неужели же всему этому суждено теперь погибнуть?.. Батюшка, я не могу этого представить.
А Фалко взял его за плечо, и с чувством проговорил:
— Нет, нет — и не думай даже. Я то знаю, как суждено мне погибнуть — на берегу морском. А, ежели ты сейчас погибнешь, то и я должен — а такого быть не может, значит — живы останемся. Смотри…
Треск, исходящий из центра опадающего купола, все усиливался. И вот купол переломился надвое, и та половина которая была на ними, наклонилась так, что изуродованная стрекоза проскочила как раз в проем. Произошло это так быстро, что они и не поняло, что, собственно, произошло. Промелькнули стремительные тени; потом их закружило, и кружило на этот раз долго; грохот стоял такой сильный, что и не понять было — грохот это собственно, или же смерть их все-таки схватила. Все дрожало, било плотными потоками; потом, на некоторое время улеглось, и они поняли, что падают вниз — хотя поверхности было не видать, а только что образовавшиеся горы, уродливыми ошметками выступали из поднимающихся плотных клубов. И вот эти темные, жаркие клубы нахлынули на стрекозу — и с силой понесли ее вверх — это были с мукой выбитые облака, наполненные каменной пылью, и угольным прахом; дышать было совершенно невозможно — и, если бы каким-то течением, и, если бы каким-то течением стрекозу не выбросило на несколько десятков метров вверх, так они бы совсем задохнулись.
Поднявшаяся из разбитого царства «огарков» тьма, поднимала их все выше и выше; и вот смогли они разглядеть покрытый трещинами, и впадинами новый купол, который был метров на двести выше прежнего. Потоки их несущие нетолько не замедлялись, но все убыстрялись; и в конце-концов, Робин горько усмехнулся:
— Ну — вот, сначала к этому потолку так стремились, а теперь самих нас несет и раздавить хочет.
Через несколько мгновений произошло столкновение, и получилось так, что стрекоза пролетела как-раз в одну из трещин, и, отломивши последнее крыло разодравши свои бока, намертво застряла там, где эта трещина начала сужаться.
Можно ли то назвать счастливым случаем? Я не берусь в судьбе своих героев указывать случаи счастливые и несчастливые; все они, ведущие к одному, уже предопределенному завершению, так или иначе свершилось. А было ли счастье в том, что они тогда не разбились, как неприменно должны были бы? Да — тогда они испытали счастье — по крайней мере, минуту; а скорее даже и несколько минут, они были счастливы — клубы дыма бились о днище стрекозы, и Фалко сел на проем, через который они могли бы прорваться, и улыбался. Дышали же они тем воздухом, который забился в эту расщелину вместе с ними.
Прошло несколько минут, и вот дым, обессилев, стал опадать вниз. Они перевесились через изуродованные края стрекозы: Робин через нос; Фалко через пробоину в днище. Они видели, как клубы опадают, обнажая постепенно все большую и большую глубину. Та расщелина, в которую их занесло, в конце расширялась метров на двадцать, так что было видно довольно обширное пространство. Прошло некоторое время, и вот увидели они, что прямо под ними находилась та тьма, что сидела на троне — могучим порывом, их пронесло несколько верст, и вот теперь они находились над самым центром разрушенного царства. Два огненных ока, невозмутимо взирали прямо на них, и, казалось, сейчас протянется громадная ручища, выцырыпает их из трещины — ничто не изменилось в этих очах — они так же были обращены вглубь себя, в эти веками тянущиеся грезы. Для него, произошедшее, было, как случайный, на минуту налетевший дождик, для могучего, древнего утеса. Дождик, как и все минувшее за эти века, налетел, пошумел; сначала застлал все собою, а потом прибил пыль — но что все это значало? Все это было частью его невозмутимых дум. Он знал судьбу каждого из «огарков», он знал судьбу Робина и Фалко, однако их судьбы и действия казались ему одинаково незначимыми; так же одинаковое значение для него имел и этот обвал, и падение какого-то маленького камушка. И он уже давным-давно знал, что многие «огарки» уцелели, что они выберуться из под обломков, расплодяться; и веками, из поколения в поколения, будут воплощать его думы — вновь терзать камень; вновь создавать образы, рушить их, становиться пеплом, и вновь возрождаться, и делать все то же, то же, то же…
