Как не раз, за последние часы, уже было у них — единым напором, не помня себя, но чувствуя общее, они намеривались снести, погрести под собою. В общем это удалось бы им и теперь, если бы перед ними стояли орки — эти создания с замутненным сознанием и чувствами — но пред ними стояли такие же, как они, люди — люди у которых погиб кто-нибудь близких, которые теряли родной кров, жизнь, все-все в одночасье теряли, из-за банды каких-то «проходимцев» — за их спинами стояли их жены и дети, и они сражались за них с яростью, с ожесточением, с воодушевлением, неменьшим, чем те, кто на них нападал. Но, все-таки, натиск был так велик, что все их ряды в минуту перемешались, и закипела бойня без всякого порядка. Много было израненных, многие, с искаженными лицами, уже умирая, продолжали наносить удары. Разве же можно было разобрать в этот кровавом вареве, в полутемках, где свой, где враг! Стремительно выплескивались из мрака лица, руки, клинки, кровь горячими струями хлестала; многие били без всякого разбора, многие прорубались куда-то вслепую, и, в конце-концов, упирались в темно-каменную стену дома.
Между тем, женщины снесли своих малышей к крыльцу, и наровне с мужьями и братьями, вступили в схватку — теперь у дома собралось не менее пяти сотен, а, так-как, ярость с обеих сторон била одинаковая, то преимущество, все-таки, была на стороне защищающих — ведь, у них была и броня, и боевая выучка. Особенно здесь выделялся «высокошлемый» и его сестра. Когда ряды смешались, они встали спина к спине, и окруженные нападающими, отражали все удары, которые во множестве на них сыпались. В несколько минут вокруг них образовался целый вал из тел, а они не получили еще ни одной раны (кроме шрама на лице «высокошлемого»), и, казалось, совсем не устали — лики их сияли воодушевлением, жаждой сражаться до последнего.
Ринэм давно бы погиб, но еще, когда только толпа бросилась, он вынул из кармана Ячука, и выставив его, слепяще яркого, пред собой, повелительным голосом вскричал: «Прочь с дороги!» — и несущие на него толпы послушно расступались — так дошел он до края площади, и остановившись там, упершись о стены дома, дрожа от поступающей слабости, окидывал поле битвы. Он видел, как клокотали эти темные валы, и понимал, что и те другие будут биться до последнего, что от защитников останется около семи десятков, которые в ярости бросятся по улицам, и перебьют тех, кто грабил их дома. И тут вспомнил Ринэм о тех семи сотнях которые разбежались, в это время, по городу — в изможденной, жаждущей сне голове, забилась мысль: «Вот, если бы удалось их собрать!» — и он заговорил вслух:
— Теперь все зависит от тебя! Все в твоих силах! И будущая слава — все зависит от того, что ты предпримешь теперь! Всегда есть выход, и все может сделать, у кого есть стремление… Но, как же кружится голова… Как же мне собраться теперь?!.. — он помолчал, вглядываясь в золотистый цвет Ячука, и выкрикнул. — Придумал! Придумал!
И вот бросился он по улице — его качало из стороны в сторону, но он находил в себе силы кричать с такой силой, как никогда еще не кричал:
— Там на площади — пиво! Пиво! В бочонках! Много прекрасного пива! На площади пиво для всех!
Да — он не прогадал. Эти его слова подействовали сильнее, нежели любые торжественные речи. Те, кто еще мог двигаться (за исключением большинства женщин и детей) — вырывались из домов, и мчались на площадь. Пиво — нет — им вовсе не хотелось напиваться, они уж и забыли, что такое — быть пьяным. Пиво напоминало им о прежней, такой далекой, кажущейся теперь святой жизни. И, при крике Ринэма, вспомнился им золотистый напиток, похожий на скопление солнечного света — казалось, стоило этот напиток влить в себя, как и вернулось бы то прежнее, святое.
И вот набралось сотни три, которые ворвались на площадь, и увидев там вместо золотистого озера рокочущею, истекающую кровью толпу. И они незамедлительно бросились в самую гущу сражения — решивши, что, как только перебьют последних защитников, так и получат то, зачем так сюда стремились.
— Плохи наши дела. — проговорил «высокошлемый», который, благодя своему высокому росту, мог видеть все, что происходит на поле боя.
— Раз так суждено, будем биться до конца. — сдержанным, звонким, как сталь голосом, отвечала его сестра, отражая очередной удар.
— Конечно, все воины поляжут, но ты сестра — ты приехала только погостить; возвращайся же к отцу, и расскажи, как все мы погибли! — выкрикнул, перерубая одним ударом, сразу два тела «высокошлемый».
— Я не брошу тебя, брат. Я люблю тебя. Думаешь, я не воин? Почему я должна бежать? Почему я должна бросать тебя с этими меравцами, когда могу еще принести пользу?..
